Гайдуки мигомъ навьючили лошадей и вывели весь караванъ тою же дорогою какою вошли сами, черезъ конюшню въ заднюю дверь, за которую выбрасываютъ навозъ и которую запереть никому не пришло въ голову. Никто даже не догадался, что тамъ была дверь.
Въ ханѣ на дворѣ отъ всей почты не осталось ни порошинки. Только въ одну погонщичью шапку положили пять серебряныхъ меджидій для расплаты съ хозяиномъ Туркомъ. Входныя ворота также заколотили. Вся продѣлка миновала какъ сонъ.
Чифликъ Ахмедъ-бея ярко освѣщенъ и весь въ движеніи. Въ огромныхъ канделябрахъ горятъ тридцать двѣ свѣчи. Въ диванъ-ханѣ {Диванъ-ханъ -- передній покой, парадныя большія сѣни, гдѣ собираются слуги, а нерѣдко и менѣе важные гости.} стоитъ четыре такихъ канделябра, и по два въ каждомъ изъ трехъ салемлаковъ. {Салемликъ -- гостиная.} Канделябры блестящія и свѣчъ наготовлено горы.
Въ диванъ-ханѣ и въ салевеликахъ разставлены софры {Софра -- большой подносъ, деревянный или мѣдный, на низкихъ ножкахъ, служащій вмѣсто стола.} съ разными закусками. Въ кухнѣ жарятъ индѣекъ и барановъ и варятъ въ котлахъ пилавъ. Вино и водки стоятъ въ бочкахъ.
Гайдуки кормятъ и убираютъ лошадей. Кругомъ во всѣ стороны разъѣзжаютъ сторожевые всадники.
Птичій Сынъ сидитъ на беевской софѣ, куритъ табакъ изъ беевскаго чубука и поджидаетъ гостей. Деликанлія, съ распущенными по чепкину кудрями, ловкая и красивая какъ молодой котенокъ, подаетъ огонь для закуриванія трубки и прислуживаетъ.
Кущу-Оглу походилъ на кашмирскаго султана, которому прислуживала его султанша, перлъ любви и красоты. Онъ упивался этою роскошью какъ сказочный султанъ Тысячи и Одной Ночи; еслибъ онъ заговорилъ, то насказалъ бы такихъ же чудесъ какими наполнены эти волшебные разказы, и былъ бы правдивъ, потому что передалъ бы то что ощущалъ.
Всѣ съѣхались, всѣ налицо. Воевода напередъ раздѣлилъ добычу, и каждому досталось что ему слѣдовало по праву и по справедливости. Часть комитета отложили въ сторону; не забыли и Дымко Деерменджію. Изъ кожанаго футляра воевода вынулъ брилліантовые цвѣты, вѣрно отданные въ закладъ какою-нибудь ханумою ростовщику Армянину. Блестящіе брилліанта искрились какъ звѣзды; свѣтлая вода переливалась въ нихъ какъ играетъ солнечный лучъ въ слезѣ голубоокой дѣвицы. Онъ подалъ ихъ деликанліи.
-- Дорогая моя! Пусть эти брилліанты красуются на твой головѣ; они достойны тебя.
Потомъ усѣлись пировать, но не перестали соблюдать осторожность: всадники за всадниками, по очереди, выѣзжали въ поле и возвращались на лиръ.