Болгары показали предъ вали что увидавъ огонь они думали что пастухи, по обыкновенію, жгутъ кусты; когда же они вернулись домой къ завтраку, то нашли только догорающія головни. Ахмедъ-бей очень жалѣлъ свой чифликъ, строенія, домашнюю утварь, приготовленный лиръ и особенно двухъ невольницъ-Черкешенокъ, которыхъ онъ только-что купилъ за двѣ пары буйволовъ и восемь тысячъ піастровъ чистыми деньгами, для подарка въ Стамбулѣ; но какъ человѣкъ добрый онъ не заявилъ подозрѣнія на своихъ слугъ и покорился предопредѣленію.

Консулъ шепнулъ ему тихонько на ухо имя Кибризли. Бей смутился и просилъ не поминать его: зачѣмъ будить бѣса когда онъ спитъ? Пускай себѣ слитъ.

Во всѣ стороны разослали лучшихъ чиновниковъ съ заптіями для разслѣдованія истинныхъ обстоятельствъ совершившихся событій.

Левъ съ своею дамой и докторъ съ своимъ госпиталемъ еще не доѣхали до Вакуфа когда ихъ догналъ на дорогѣ Петро Катырджія. Онъ прямо накинулся на барыню и началъ ей выговаривать что она погубила его жену, вскружила ей голову и развратила сердце; что съ той лоры какъ она стала наряжаться во франкскія платья и обучаться франкскимъ танцамъ, она стала такою же негодною какъ она сама и ей подобныя; что онъ жену бросилъ и къ ней не вернется, потому что не хочетъ ѣсть простоквашу изъ-подъ сметаны которою полакомился другой; что онъ снова записался въ казаки и все разкажетъ начальству, а если нужно то а самому ферику; что онъ станетъ искать справедливости и конечно ея добьется, а если нѣтъ, то расправится самъ.

Болгаринъ съ виду кротокъ какъ овца, но упрямъ и упоренъ, что засѣло у него въ головѣ, того не вырвешь и клещами. Раздраженный молодой Катырджія пріѣхалъ въ Эдрене и прямо отправился къ усатому чаушу. него былъ паспортъ и его записали простымъ рядовымъ казакомъ. Диковинная судьба у этого Болгарина: женился, не видалъ повѣнчанной съ нимъ жены и ушелъ въ кошъ. Въ юной Болгаріи, какъ въ старой Польшѣ, бѣжать въ Запорожье, записаться въ казаки, значитъ уйти въ кошъ.

Въ Сливнѣ мутасарифъ захлопотался. Казенную почту разграбили у него подъ носомъ; мутасарифъ, человѣкъ проворный, смѣлый и заботливый, не дремалъ; онъ тотчасъ сѣлъ на коня и отправился на поиски, но ничего не разыскалъ, даже не попалъ на слѣдъ какой-нибудь догадки. Онъ разсылалъ телеграммы во всѣ города и мѣстечки санджака; отправилъ въ разъѣзды заптій, тептышей и кирсердарей, {Топтышъ -- городской полиціантъ. Кирсердарь -- полевой сторожъ.} повыпроводилъ изъ дому на развѣдки ефендіевъ, иманожъ, дервишей, половъ и раввиновъ, обѣщалъ награды, даже роздалъ въ задатокъ бакчишы, потому что онъ сановникъ щедрый, тратитъ не одну царскую казну, но и своихъ денегъ не жалѣетъ на царскую службу, чтобы доказать свою добросовѣстность и исправность. Лѣтъ ничего -- ни языка, ни слѣда! Еслибы не правительственные запросы изъ Рущука и Стамбула, самъ мутасарифъ подумалъ бы что наяву ничего не случилось, а грезилъ онъ во снѣ.

Старый муфтій смекаетъ. Кадій, человѣкъ ученый, опытный въ управленіи, по правиламъ танзимата разслѣдовалъ дѣло на мѣстѣ, собиралъ отъ всѣхъ свѣдѣнія и каждаго разспрашивалъ, а потомъ принялся выводить заключенія и старался по тройному правилу опредѣлить вѣрное искомое изъ неизвѣстныхъ данныхъ. Беи, лихіе доѣзжачіе для такой охоты, не смогли пройти по слѣдамъ до Колибы. Въ Сливнѣ, откуда споконъ вѣка вышло въ Балканы и всю Болгарію наиболѣе славныхъ гайдуковъ и ловкихъ киседжій, не очень вѣрили въ джиновъ, упырей и даже чертей высшаго полета. Не спорили чтобъ ихъ не было на томъ свѣтѣ; но проживая подъ правительствомъ которое дѣлало все не торопясь, Сливенцы сама привыкли трудиться не больше чѣмъ нужно для выслуги жалованья, чтобы можно было наслаждаться спокойствіемъ и отлагать со дня на день всякое занятіе, кромѣ Ѣды, литья и сна, и думали что черти тоже облѣнились; а потому, по основательномъ разсмотрѣніи, убѣдились что бѣда приключилась не отъ чертей, и всѣ единогласно утверждали что виною ея комитеты.-- Недавно мутасарифь телеграфировалъ изъ Шумды что пастухъ изъ теперешняго Эски-Стамбула, давняго болгарскаго Переяславля, провѣдалъ что въ Казанскихъ Балканахъ Москва поставила литейный заводъ и отливаетъ тамъ такія пушки какихъ свѣтъ не видывалъ, что тамъ дѣлаютъ порохъ, пули, и всякаго рода орудие, что старая Москва выслала туда цѣлую тьму работниковъ. {Турки, подобно Полякамъ, всѣ бѣды сваливаютъ на Русскихъ. Менседъ Мустафа-паша въ этомъ отношеніи не отставалъ отъ самаго заядлаго польскаго шляхтича: градъ выбилъ хлѣба -- Русскіе украдкой привезли изъ Сибири градъ и бросили его въ турецкую землю; бѣшеный волкъ перекусалъ людей -- Русскіе натравили его на Турокъ; скотъ падаетъ -- Русскіе отравили кормъ и воду. Комитеты и всякіе разбойники воспользовались этою молвою и плели разныя басни, а такъ какъ имъ вѣрили, то и не приступали къ разслѣдованію ихъ злодѣйства. Кто посмѣетъ сдѣлать въ Турціи розыскъ мнимыхъ русскихъ козней? Бранить и проклинать -- иное дѣло.} Мутиръ не захотѣлъ удостовѣриться своими глазами въ истинѣ донесенія; онъ чувствовалъ такое отвращеніе къ этому пугалу, что ему дѣлалось дурно при одной мысли о немъ; каково же искать его по слѣдамъ, увидать живьемъ наяву? да это смерть, хуже смерти. Поэтому мутасарифъ далъ знать по телеграфу ферику. Этотъ маловѣрный искалъ не подъ землей, а на землѣ, и ничего не нашелъ, а Москва увернулась по-своему, сговорилась съ комитетами и наказала санджакъ такою бѣдою. На этомъ порѣшили и стали держать закладъ о томъ какъ надо будетъ расплачиваться за понесенную потерю по обычаю, по уставу и по танзимату. {По закону и обычаю отвѣтственность за разбой и грабежъ возлагается въ Турціи на жителей той деревни или того города на землѣ которыхъ совершено преступленіе. Если обыватели деревни или города не въ силахъ заплатить убытокъ, то взысканіе падаетъ на округъ или весь санджакъ. Въ казенныхъ суммахъ не допускается утраты; вознагражденіе частныхъ убытковъ зависитъ отъ доброй воли мутасарифа и вали.}

Настойчивый мутасарифъ, не теряя надежды, какъ подобаетъ администратору, этимъ однако не удовольствовался. Онъ утромъ и вечеромъ выѣзжалъ въ Балканы попытать не шепнетъ ли ему вѣтеръ правдивой вѣсти, не прокукуетъ ли ему истину кукушка, не укажутъ ли ему вороны гдѣ зарыто награбленное. Онъ, словно астрологъ или персидскій поэтъ, хотѣлъ разузнать по звѣздамъ откуда пришли разбойники и куда ушли, вывѣдать отъ птицъ и звѣрей кто они были, что они сдѣлали и куда они дѣвались. Онъ безпрестанно былъ на конѣ и въ движеніи, а потому даже рѣдко показывался въ свой гаремъ.

Въ гаремѣ также приключеніе. Прибѣгала Елена, заплаканная, съ распущенными волосами, вся трепещущая, не столько отъ печали, сколько отъ гнѣва, за то что мужъ не хочетъ любить ее, бросилъ ее и пошелъ гулять по свѣту. Она сказала ему всю правду, говорила что это великая честь и большое счастіе для него и для нея; но онъ не захотѣлъ взять въ толкъ. Петро Катырджія былъ бравый оказаченный Болгаринъ; ему нужна была роза съ шипами, и онъ хотѣлъ жениться не для людей, а для себя. Когда Елена ему простодушна и откровенно все разказала, онъ оттолкнулъ ее безъ милосердія, проклялъ ее по отцу и по матери, послалъ къ чорту мерзкую жабу жену Льва, хлопнулъ дверью и ушелъ.

Тяжела была рука этой сударыни для Еленъ; она во второй разъ срывала съ розы шипы, и опять подвернулась Елена. Она вѣрно мстила за бѣдствія Трои; какой-нибудь ея предокъ, изъ рода Маккавеевъ, должно-быть служилъ подъ начальствомъ Гектора и погибъ въ ужасной битвѣ. Не посчастливилось бѣдной Еленѣ отъ ея попеченій.