-- Я узнаю его; это Давко, пріятель воеводы, его давнишній товарищъ. О! онъ юнакъ, совсѣмъ юнакъ, будетъ и воеводой; дай только Богъ чтобы не такъ онъ воеводствовалъ какъ милый Дмитрій. Въ недобрый день и въ недобрый часъ онъ ѣдетъ сюда; мы вызвали его нашими молитвами. Помолимся за него! Обѣ женщины пали на колѣна и горячо молились со слезами на глазахъ.
Молодой Данко былъ уже при нихъ, слѣзъ съ коня и пустилъ его на свободу. Данко привѣтствовалъ монахиню Марью какъ братъ привѣтствуетъ самую любимую сестру, и она съ нимъ поздоровалась какъ съ милымъ братомъ Болгариномъ.
Всѣ трое пошли въ монастыри. Сивый конь слѣдовалъ за ними.
Чамъ-Дере.
Въ Чамъ-Дере вечеринки за вечеринками; веселятся мусульмане, мусульмане Чамъ-Дере, семи деревень поросшаго пихтами яра, гдѣ нѣтъ человѣка который бы не былъ гайдукомъ или киседжіей, гдѣ мальчики родятся изъ чрева матери съ призваніемъ сдѣлаться тѣмъ или другимъ, гдѣ ни ханума, ни дѣвица и смотрѣть не хочетъ ни на пахаря, ни на работника, и тотъ не человѣкъ, не мущина въ ея глазахъ, кто не гайдукъ или киседжія; гдѣ сладкія ханумы и сладчайшія дѣвицы, для шутки, закалываютъ ножами заптіевъ, а для забавы душатъ купцовъ платками, гдѣ возвращающихся домой привѣтствуютъ не иначе какъ словами: много ли зарѣзалъ гяуровъ? много ли привезъ мнѣ золота, дорогихъ камней и шелковыхъ тканей? А какъ разрядятся, то хвастаютъ: это подарки моего мужа, или моего возлюбленнаго, послѣ гайдучьей или киседжійской расправы, и та у нихъ пользуется большимъ уваженіемъ и почетомъ которая умѣетъ гордиться обиліемъ и цѣнностію награбленной добычи, залитой кровью убитыхъ владѣльцевъ.
Въ Чамъ-Дере вечеринка не за урядъ, а по поводу двухъ особенныхъ случаевъ.
Кіятибъ-Оглу, {Кіятибъ-Оглу личность не вымышленная. Въ 1854 году онъ былъ ямболскимъ башибузукомъ. При отступленіи изъ Добруджи Альекакъ-Мустафы-паши, башибузуки совершили надъ жителями всякія злодѣйства. Сердарь-экремъ предалъ виновныхъ суду и слѣдилъ за исполненіемъ приговора. Кіятибу дали шестьсотъ палокъ по плечамъ и шестьсотъ по животу. Всѣ другіе не вынесли наказанія и умерли подъ палками на площади въ Шумлѣ, а Кіятибъ выздоровѣлъ въ госпиталѣ и живъ по сіе время. Онъ купилъ себѣ хорошій чифликъ подъ Ямболомъ и водитъ дружбу съ консулами, съ которыми ѣздитъ на охоту. Кіятибъ охотно разказываетъ о своемъ наказаніи и своихъ злодѣйствахъ. Общество съ нимъ ладитъ, потому что онъ человѣкъ съ достаткомъ.} исхудалый старикъ, откуда-то изъ-подъ Ямбола, на своемъ чифликѣ не сѣялъ и не пахалъ, не стригъ овецъ и не доилъ буйволицъ, а кубышка у него полна золота и серебра, какъ у эдренскаго жида Симонича или у франка Бадети. Рано утромъ онъ, для здоровья, ежедневно выѣзжалъ на лошадкѣ, съ борзою собакой, и возвращался вечеромъ, очень рѣдко съ зайцемъ или съ лисицей, но всегда съ прибавкою для кубышки. Собирая ежедневно по крохамъ онъ накопилъ цѣлые сундуки. Въ околицѣ находили мертвыя тѣла, то чабана, то купца, то попа, то проѣзжаго, а въ чифликѣ Кіятибъ-Оглу даже не пытались сдѣлать разслѣдованіе, потому что мѣстность тамъ болотистая и моровое повѣтріе убиваетъ словно ударомъ обуха по головѣ; да и какъ допрашивать человѣка которому нѣсколько лѣтъ тому назадъ, за убійства въ Добруджѣ, отсчитали въ Шумлѣ, по приказанію сердарь-экрема, шестьсотъ палокъ по плечамъ и шестьсотъ по пузу, а онъ живетъ себѣ въ добромъ здоровьѣ и часто принимаетъ въ гости консуловъ покровительствующихъ державъ! Видно Кіятибъ былъ правъ, если съ нимъ такъ пировали и дружились блюстители капитуляцій. Этотъ-то честный обыватель женится на Айшѣ, восемнадцати-лѣтней красавицѣ, прелестной какъ гурія обѣщанная пророкомъ каждому садразаму, каждому сераскиру, послѣ смерти. Кіятибъ-Оглу женится на дочери Джеланъ-Мегметъ-аги, которому въ великой Теяавѣ отрубили голову за двадцать три убійства и безчисленные грабежи. Мать его Фатьму задушили въ тюрьмѣ, во избѣжаніе позора, чтобъ она не болталась на висѣлицѣ. Въ то же время Кущу-Оглу поселился въ своемъ собственномъ вновь выстроенномъ чифликѣ, и за порукою муфтія эфенди дѣлался правымъ и спокойнымъ землевладѣльцемъ, осѣдлымъ обывателемъ. По этому случаю праздновали новоселье въ его новомъ мѣстопребываніи.
Домъ гдѣ пировали новоселье отдѣлялся неширокою улицей отъ дома гдѣ была свадьба; поэтому гости смѣшались вмѣстѣ и веселье было общее.
Гремѣла цыганская музыка -- скрипки, дудки и большой бубенъ, и бѣсновался цыганскій балетъ. Смуглыя Цыганки съ пылающими глазами и ловкимъ станомъ, полуодѣтыя, полунагія, выдѣлывали такія хореграфическія штуки что предъ ними покраснѣли бы отъ скромности и стыда танцовавшія парижскій канканъ въ Шомьерѣ и въ Інабилѣ и всѣ дамы полусвѣта. Въ Чамъ-Дере не знали другихъ гурій кромѣ распаленныхъ пляской Цыганокъ. Инымъ зрителямъ не нужно и седьмаго неба, имъ хочется остаться на землѣ съ земными Цыганками. Старики разсѣлись на коврахъ кучками, курили трубки и пили водку какъ воду, потому что Пророкъ запретилъ вино, а о волкѣ не сказалъ ни слова; такъ ихъ учили имамы, и они вмѣстѣ съ имамами пили ракію, какъ даръ Божій не запрещенный ни шаріатомъ, ни танзиматомъ. Молодые пострѣливаютъ на радости изъ пистолетовъ и ружей, и такъ жмутся къ Цыганкамъ и заигрываютъ съ ними что чуть не лѣзутъ вонъ изъ кожи, а турецкіе ихъ глаза горятъ адскою страстію.
Кущу сидѣлъ съ Кіятибомъ; оба попивали ракію, безъ мѣры, стаканъ за стаканомъ, и изъ комнаты смотрѣли въ окно на Цыганокъ и на гостей. Они люди важные, а то мелюзга. Кіятибу сердарь-экремъ далъ интихабъ на разбой и за разбой; о разбояхъ Кущу-Оглу гремитъ вся околица и они извѣстны не только управленію, но и старому муфтію: -- не ходить же имъ въ толпу, и не якшаться съ нею; иное дѣло повелѣвать толпѣ и пользоваться ею. Вотъ и сидятъ они вдвоемъ, и прислуживаютъ имъ, какъ слѣдуетъ на большомъ угощеніи, два самыя дорогія сердцу существа, милая деликанлія и гурія Айша, новобрачная. Обѣ онѣ, какъ будто уговорились, одѣты въ алыя шелковыя шаровары и въ голубые золотомъ шитые чепкины, и опоясаны бѣлыми шелковыми поясами съ золотою бахромой. У деликанліи на головѣ вѣнокъ изъ брилліантовъ, а у Айши изъ блестящихъ камней. Онѣ будто двѣ сестры, но у деликанліи глаза каріе, волоса золотистые, а у Айши глаза голубые, волоса черные. Деликанлія была рѣзва, сладострастна, увѣрена въ себѣ; она героиня, была въ огнѣ. Айша боязлива и робка. Одна плѣняетъ своею веселостію, другая своею застѣнчивостію; во обѣ прекрасны какъ гуріи седьмаго неба, если только есть тамъ имъ подобныя, въ чемъ можно усомниться.