-- Оставайся.
Вейсъ-ага съ Катырджіей пошли между скалъ по дорогѣ къ хижинѣ. Первый надѣялся заслужить прощеніе, а послѣдній проклиналъ злую судьбу и еще болѣе лютую женщину которая лишила его казацкаго офицерства, военнаго для Болгарина почета, и довела его до каторги или до висѣлицы. Оба они, изъ любви, изъ мести, были готовы на злодѣйство. Они тли вмѣстѣ связанные одинаковымъ чувствомъ.
Вскорѣ послѣ ихъ ухода старый Стефанъ показался изъ-за ущелья и поѣхалъ не въ Нейкіой, а прямо, знакомымъ боромъ, въ Баскіой. Лошадь ступала опустивъ голову, а всадникъ погрузился въ мысли. Собаки бѣжавшія вслѣдъ за лошадью вдругъ кого-то почуяли въ кустахъ, не оленя, не кабана, потому что онѣ не залаяли весело, а жалобно завыли, и погнались за человѣкомъ который бѣжалъ въ кустахъ и скрылся въ чащѣ. Старый Стефанъ, несмотря на свои сто лѣтъ съ доброю прикидкой, имѣлъ соколій глазъ и узналъ Карабелу, его прыть, его платье, его шагъ въ бѣгу. Онъ кликнулъ собакъ и поѣхалъ скорѣе рысью.
Въ Чамъ-Дере Птичій Сынъ сидитъ на коврѣ и куритъ трубку, а молодая Айша, прелестная какъ лучшая гурія рая, подаетъ ему кофе и спрашиваетъ:
-- Что же ты такой скучный, мой господинъ? Не надоѣла ли тебѣ Айша и не прельстила ли тебя другая? Моя жизнь принадлежитъ тебѣ, возьми ее и будь счастливъ.
-- О нѣтъ! Айша мнѣ не надоѣла и другая меня не плѣнила, но она живетъ, а жить она не должна!
-- Пускай живетъ, если утратила твою любовь.
-- Нельзя ей жить, потому что въ ней живутъ мои и чужія тайны.
-- Ты знаешь, господинъ, что въ нашихъ Балканахъ женщина скорѣе разкажетъ на ярмаркѣ всему народу свой смертный грѣхъ, хотя бъ ее побили каменьями, чѣмъ вымолвитъ одно словечко о тайнахъ своего господина, гайдука или киседжіи: это для насъ свято, святѣе всего на свѣтѣ, насъ учатъ этому съ дѣтства, мы всасываемъ это съ молокомъ изъ груди нашей матери. Что же бы сталось съ нашими гайдуками, съ нашими киседжіями, со всѣмъ что намъ дорого, еслибъ этого не было!
Птичій Сынъ опустилъ глаза.-- Такъ, моя Айша, но береженаго Богъ бережетъ. Она жива, а жить не должна: это безпрестанно раздается въ моихъ ушахъ, и потому я самъ не свой. Нѣтъ у меня пламенныхъ взглядовъ для Айши, нѣтъ у меня для нея страстныхъ словъ; у меня засѣла въ головѣ адская мысль: она жива, а жить не должна!