-- Она не должна была Лить и не живетъ! спасибо!
Обѣ сестры сошли со свѣта въ юномъ возрастѣ, еще не натѣшившись жизнію; но онѣ по жили тою жизнію которая полюбилась ихъ сердцу и душѣ; обѣ перелетныя звѣздочки угасли; можетъ-быть на томъ свѣтѣ имъ будетъ лучше.
Петро Катырджія насытилъ свое мщеніе и свою ревность, но его одолѣла жалость; и раскаяніе убило въ немъ жизнь; онъ лежалъ безъ чувствъ въ тюрьмѣ, прикованный къ землѣ не кандалами, а болѣзнію.
Вейсъ-ага исполнилъ повелѣніе и не огорчался совершеннымъ злодѣйствомъ; онъ, какъ вѣрный песъ, лежалъ у ногъ Птичьяго Сына и смотрѣлъ ему въ глаза.
Въ монастырѣ Панаи не могутъ опомниться: двѣ молодыя Болгарки, почти монахини, убиты предъ монастыремъ когда онѣ, увидавъ стараго Стефана на склонѣ прилегающаго яра, вышли къ нему навстрѣчу. Раздались два выстрѣла, и прежде чѣмъ старый Стефанъ съ своими гончими успѣлъ переѣхать оврагъ, предъ монастыремъ уже лежали два обезглавленныя тѣла, намѣченныя каждое чернымъ пятнушкомъ отъ пули надъ самымъ сердцемъ. Онѣ умерли такою скорою смертію что боль не успѣла прогнать улыбки съ ихъ лица. Гончія собаки бросились съ лаемъ по дорогѣ къ Баріи, а старый Стефанъ сталъ надъ тѣлами. Все кончено! Изъ глазъ его брызнули горькія слезы, слезы старости, которыя не облегчаютъ сердца, но своею безотрадностію гонятъ душу вонъ изъ тѣла.
Въ одной изъ монастырскихъ комнатъ лежалъ на постели воевода Данко, съ блѣднымъ лицомъ и посинѣлыми устами. Онъ только-что исповѣдался, вкусилъ плоти и крови Господней, принялъ послѣднее помазаніе и теперь отдыхалъ. Рана надъ грудью запеклась кровью, дыханіе прерывалось, и больному было тяжело. При немъ сидитъ монахиня Марія; она-то обмываетъ его виски смоченнымъ въ уксусѣ платкомъ, то прикладываетъ руку къ его сердцу, то потираетъ его. Онъ пристально на нее смотритъ и такъ вперился въ ея глаза какъ будто хотѣлъ за нихъ ухватиться, не умереть, но жить ея жизнію.
-- Напрасно, сестра моя! Богъ зоветъ меня. Жаль нашей Болгаріи, жаль моей и твоей молодости. Болгары не то что другіе народы; чувство свободы и самобытности еще спитъ въ нихъ, и спитъ глубоко; у нихъ нѣтъ предводителей ихъ крови и рода, такихъ что бы росли и /кили вмѣстѣ съ ними; только голосъ вождей могъ бы разбудить ихъ отъ дремоты и вызвать ихъ къ жизни, къ свободѣ, къ бытію. Чужіе этого не сдѣлаютъ -- ихъ не понимаютъ и не поймутъ, а сами они погибнутъ жертвой, какъ погибъ Дмитрій, какъ погибаю я. Ведутъ Болгаръ не на смерть только, а на позоръ, во сто кратъ болѣе горькій чѣмъ смерть, во сто кратъ болѣе постыдный чѣмъ тяжкая неволя для людей которые хотятъ сдѣлаться народомъ. Неудача за неудачей для народовъ пагубнѣе чумы; чума разитъ и убиваетъ, а неудача унижаетъ. Нѣтъ высшаго бѣдствія какъ народное униженіе, а послѣ вздорныхъ бунтовъ и постыдныхъ неудачъ народъ доходитъ до униженія и его нельзя уже поднять на ноги, потому что низостію его возгнушается тотъ кто захочетъ его поднять, разбудить, и онъ не выдержитъ. Скажи это, сестра, Болгарамъ; пусть они лучше терпятъ, перетерпятъ много и ждутъ чѣмъ дѣлаютъ, по наговору, новыя ничтожныя возстанія. Можетъ-быть милосердый Богъ коснется сердца ихъ теперешняго государя, въ немъ отзовется славянская кровь, онъ соберетъ вокругъ себя славянскіе народы и поставитъ ихъ на ноги, для своей силы и славы; а если ему станутъ мѣшать, какъ доселѣ, то Богъ сжалится и пошлетъ другаго государя, но видимаго; пусть Болгары ждутъ его и не позволяютъ невидимымъ комитетамъ обманывать себя, къ своему стыду и сраму; пусть ждутъ: Богъ умилостивится.
Данко хотѣлъ говорить долѣе, но у него не хватило голоса; онъ легко пожалъ руку Марьи, остановилъ на ней еще болѣе глубокій взглядъ, вздохнулъ и испустилъ духъ.
Марья начала читать молитвы и послѣ каждой молитвы возглашала:
-- Боже умилосердись надъ Болгаріей!