-- Петро Катырджія! бѣглецъ изъ тюрьмы!
Онъ остановился.
-- Я Петро Катырджія, я бѣглецъ изъ тюрьмы, несу мой даръ мутасарифу и хочу сложить приношеніе къ его ногамъ, а тамъ его воля -- пускай засадитъ меня въ тюрьму.
Онъ подошелъ прямо къ мутасарифу и поцѣловалъ полу его одежды.
-- Ботъ мой даръ, сказалъ онъ, бросивъ мѣшокъ къ ногамъ паши, а самъ сталъ какъ каменный, блѣдный, стиснувъ зубы и вытаращивъ глаза, точно жизнь въ немъ замерла.
Мутасарифъ догадался что въ мѣшкѣ голова, вѣрно голова какого-нибудь панты, и приказалъ ее вынуть. Вынули.
Мутасарифъ поблѣднѣлъ и не вымолвилъ ни слова. Служащіе при немъ аги поспѣшно запрятали опять голову въ мѣшокъ; только любопытные успѣли разглядѣть золотистыя косы и гладкое лицо, безъ усовъ и бороды -- странный панта! Заптіи ухватили за плечи Катырджію и скорѣе вынесли чѣмъ увели его съ площади въ тюрьму. Мутасарифъ видитъ предъ собою лицо Елены болѣе прекрасное чѣмъ когда-либо, но мертвое, и самъ онъ будто не живой. Никто не смѣетъ и не хочетъ спросить что съ нимъ приключилось. Скорбь его почтили молчаніемъ: такъ выражается участіе на Востокѣ. Пусть страдаютъ душа и сердце, помучатся и выстрадаютъ свое горе; любопытство и утѣшенія доводятъ до отчаянія, раздражаютъ и убиваютъ душу и сердце.
На другомъ концѣ площади Вейсъ-ага положилъ мѣшокъ къ ногамъ Птичьяго Сына.
-- Я исполнилъ твой приказъ и могу теперь остаться при тебѣ, быть попрежнему твоею рукой.
Кущу-Оглу тайкомъ отъ другихъ раскрылъ мѣшокъ и долго смотрѣлъ въ него, но не моргнулъ глазомъ.