Между монахинями болгарская дѣвица Марія, такая же какая была, прекрасная, но красотою души которая отрѣшилась отъ тѣла, хочетъ покинуть безъ сожалѣнія, но въ любви, людей и землю, и летѣть къ Богу, далеко за облака, чтобы выпросить у него для Болгаръ Болгарію, которой она не могла добыть для нихъ здѣсь въ юдоли плача. Тутъ и ея двѣ кающіяся сестры. Елена въ сокрушеніи и въ покаяніи сожалѣетъ о землѣ и еще болѣе воздыхаетъ о небѣ, она проходитъ чистилище, но держится за нить спасенія. Грѣшная Ганка деликанлія еще не раскаялась; она слишкомъ много вкусила нектара и грѣховной любви въ удалой гайдучьей ;изни, а когда женщина увлечется такою удалью, то трудно ей снова сдѣлаться женщиной. Она всею душою погрязла во грѣхѣ и прекрасна грѣховною красотою; она не молится, потому что она не христіанка, а мусульманка, и живетъ въ монастырѣ какъ въ тюрьмѣ; здѣсь ее укрываютъ, но ей хочется отсюда вырваться и вернуться къ грѣховной жизни.
Нѣсколько дней тому назадъ старый Стефанъ выбралъ себѣ жилище около монастырей, во мшистомъ ущельи прикрытомъ густою зеленью; онъ поселился здѣсь, какъ въ засадѣ, съ своимъ конемъ и двумя гончими собаками. Ежедневно, утромъ и вечеромъ, онъ съ своими гончими объѣзжалъ по широкому кругу около монастырей.
Однажды въ такой объѣздъ, предъ самыми сумерками, Балканъ и Дере, почуявъ что-то, бросились, безъ лая, большими прыжками, къ одному и тому же мѣсту. Старый Стефанъ двинулся за ними и скоро увидалъ, при вечернемъ свѣтѣ, что-то бѣлое въ оврагѣ; онъ подъѣхалъ ближе, слѣзъ съ сѣдла и съ орудіемъ въ рукѣ подошелъ къ мѣсту. На землѣ лежала мертвая сѣрая лошадь, а рядомъ съ нею стоналъ отъ боли живой человѣкъ и не могъ шевельнуться. Стефанъ къ нему подсѣлъ и узналъ что страдалецъ, тяжело раненый, мчался по неизвѣстнымъ ему тропамъ положившись на умъ лошади, но лошадь пала, а онъ очень мучится и проситъ себѣ спасенія или смерти. Старый Стефанъ, не теряя времени, положилъ незнакомца предъ собою на сѣдло и поѣхалъ по дорогѣ въ монастырь Панаи чтобъ отдать его монахинямъ. Женщины больше позаботятся о больномъ, станутъ лучше за нимъ ходить, и у нихъ онъ будетъ безопаснѣе. Уже мелькнулъ огонекъ съ монастырской башни, какъ вдругъ обѣ собаки залаяли; старый Стефанъ присматривается, но ничего не видитъ; прислушивается, но ничего не слышитъ. Какъ быть, оставить незнакомца одного -- безчеловѣчно; а кто онъ такой?-- какое мнѣ дѣло, развѣ не Божій человѣкъ; и Стефанъ поѣхалъ дальше по глухой тропѣ между скалъ и среди чащи пригодной для козъ, а не для людей и лошадей. Старый Стефанъ ѣдетъ, а филины гогочутъ такъ что сердце ноетъ, а въ оврагахъ воютъ волки такъ что дрожь пробираетъ кости.
Въ монастырѣ старый Стефанъ знакомый гость. Онъ положилъ раненаго въ покоѣ привратника, который, по своему обычаю, ничего не спросилъ, а самъ вышелъ въ тревогѣ и свистнулъ собакамъ чтобъ онѣ сыскали знакомыя тропы и поѣхалъ за ними. Онъ сторожитъ глазомъ, ro едва можетъ видѣть на шагъ впереди себя и слушаетъ ухомъ, но ничего не слышитъ кромѣ гоготанья филиновъ и воя волковъ. Старый Стефанъ бодрствуетъ надъ своими правнучками.
Марья тотчасъ узнала воеводу Данка. Печальная мысль мелькнула у ней въ головѣ: "и этотъ умретъ какъ умеръ Хаджи Дмитрій; ужели такъ должны гибнуть всѣ поборники болгарской свободы? О бѣдная, бѣдная моя Болгарія!"
Она сѣла при немъ и ухаживала за нимъ какъ за братомъ. Онъ узналъ сестру, страдалъ, но ему было пріятно и отрадно; онъ видѣлъ ее въ лицо, слышалъ ея дыханіе; онъ ее любитъ тою же святою любовью какою любитъ бѣдную Болгарію.
Въ Сливнѣ большое торжество, большой праздникъ, бунтъ укрощенъ, всѣ панты перебиты, и сегодня послѣднихъ трехъ, даскала и двухъ Цыганъ, повѣсятъ предъ городскими часами -- висѣлицы стоятъ готовыя. Англичанина привезли къ пристани и отправили по морю -- пусть убирается къ чорту, пусть лучше утонетъ чѣмъ повиснетъ на висѣлицѣ, чтобы человѣколюбивое и милосердое правительство Англійской королевы не жаловалось въ своихъ нотахъ на турецкое варварство. Нѣмца же, Прусака, остригли, обрили, назвали мусульманскимъ именемъ и сослали въ Асменъ; тамъ онъ можетъ-быть дослужится до паши и заведетъ на родинѣ холеры Круловскія пушки. Пріѣхалъ самъ вали, съ нимъ прибыли мутасарифъ и всѣ сановники. Послѣдняя неудача въ разслѣдованіи гайдучьяго разбоя заглажена побѣдою надъ бунтомъ. Отъ имени вали и отъ имени мутасарифа роздали денежныя награды -- бакчиши, до которыхъ такъ лакомы всѣ Турки. Не плати имъ жалованья -- они найдутъ чѣмъ жить на службѣ; бакчишъ же, милый бакчишъ, для нихъ, отъ послѣдняго носильщика до перваго сановника, пріятнѣе ордена, чина. Всѣхъ одарили деньгами, всѣ получили бакчишъ, даже нашему капитану мутасарифъ прислалъ два объемистые боченка мастики съ острова Хіо, одинъ ему, а другой его женѣ; казакамъ же приказано дать вина. По многорѣчивымъ доказательствамъ муфтія, подкрѣпленнымъ свидѣтельствомъ духовенства и беевъ разнаго разряда и рода, въ томъ что Кущу-Оглу, хотя и не трогался изъ Чамъ-Дере, наиболѣе содѣйствовалъ истребленію и взятію въ плѣнъ пантовъ, Птичій Сынъ получилъ полное прощеніе, и ему разрѣшено, какъ вѣрному сыну страны, присутствовать на всѣхъ праздникахъ, чѣмъ онъ и поспѣшилъ воспользоваться. На площади, предъ городскими часами, гдѣ собрались сановники, беи, духовенство, аги, былъ и Кущу-Оглу со свитой Чамдерейцевъ, которые окружали его какъ сергердара, одинъ несъ за нимъ чубукъ, другой коверъ, третій торбу съ посудой для варенія кофе. Колесо фортуны повернулось въ его сторону; кто знаетъ что ждетъ его впереди?
Повѣсили скоро, просто и практично. Надъ выступами трехъ лавокъ утвердили поперечные шесты, и подъ каждую изъ такихъ висѣлицъ подкатили большую порожнюю бочку. Не было ни судей, выслушивающихъ послѣднее прощаніе, ни палачей, ни процессіи внушающей уваженіе ко власти и устрашающей гражданъ. Пантовъ вывели изъ тюрьмы заптіи и тептыши, кто синій, кто сѣрый, кто въ бумажкой ткани тѣлесно-желтоватаго цвѣта, кто въ грубомъ сукнѣ цвѣта Гарибальди, кто нарядный, кто оборванный, въ заплатахъ, кто въ туфляхъ, кто босоногій. Панты шли не закованные и не связанные; около каждаго изъ нихъ толпилась порядочная кучка; такъ добрые сосѣди провожаютъ изъ корчмы домой пьяницу чтобъ онъ выспался; такъ направленная хозяиномъ стая собакъ выгоняетъ изъ сада борова, хватая его то за уши, то за хвостъ. У каждой бочки стоялъ заптія; онъ вскарабкался на бочку, встащилъ на нее панту за уши, надѣлъ ему на шею привязанную къ шесту петлю и спрыгнулъ на землю. Другіе заптіи толкнули ногами въ бочку; бочка разсыпалась и панта дрягалъ ногами и руками пока не отходилъ въ вѣчность, на вѣчный покой.
Зрители предъ кофейнями и въ кофейняхъ покуривали трубки, попивали кофе г? совершенно спокойно бесѣдовали о новостяхъ илъ Стамбула; кто взялъ на откупъ подать съ хлѣба, кто подрядился на поставку шерсти для суконной фабрики, какого офицера пришлютъ переписывать рекрутъ; о пантахъ даже не говорятъ, какъ будто ихъ никогда и не бывало. Такое невниманіе, такое равнодушіе составляетъ силу начальства надъ народомъ, силу власти предержащей; тревога и опасенія проявляются только въ моментъ возстанія, да и то изъ желанія чтобы все кончилось благополучно, а по укрощеніи его Турки сами смѣются надъ своими опасеніями -- изъ-за чего они тревожились? всякое покушеніе противъ могущества падишаха развѣ не порывъ бѣшенства, не сумашествіе? И это убѣжденіе укрѣпляетъ въ нихъ охоту и силу къ дальнѣйшему господству.
На площади показались два человѣка съ мѣшками на спинѣ; къ одному изъ нихъ тотчасъ подбѣжали заптіи.