Пешти Напло вопитъ по-мадьярски: басамъ теремъ те те, басамъ мазаніо! Мы не Славяне, но мы христіане; пусть Болгары побьютъ мусульманина Турка и потомъ соединятся съ нами. Они и мы изъ одного гуннскаго племени; Аттида и Арпадъ -- одна кровь, одна кость, одна масть; корона святаго Стефана пріосѣнитъ болгарскую хоругвь. Пусть надъ нами вмѣстѣ царствуетъ Габсбургъ, но царствуетъ по-мадьярски. Бѣдные Чехи соболѣзнуютъ въ своихъ Народныхъ Листахъ зачѣмъ Болгарія не ближе къ ихъ странѣ, тогда они пришли бы поигрывать на флейтахъ и предъ битвой и послѣ битвы. Галичане совѣтуютъ созвать сеймъ, расшить побогаче золотомъ красные депутатскіе мундиры и пустить пыль въ глаза Турчинамъ-бусурманамъ, отъ имени всей Польши напомнить имъ Яна Собѣскаго и пораженіе подъ Вѣной -- авось они испугаются, но не заводить рѣчи о битвѣ подъ Варной: то было дѣло мадьярское. Познанцы ухватились за право и исторію, и обѣщаютъ издать рядъ статей въ доказательство что Болгарія имѣетъ право на установленіе народной церкви, на свободу и даже на существованіе, лишь бы слушали фонъ-Кренковъ и другихъ фоновъ, которыхъ разводитъ Пруссія и сыплетъ словно изъ рукава, которые могутъ появиться и на Дунаѣ, чтобъ утвердить господство фоновъ, а бѣдному Турчину сказать: вонъ съ Дуная! Эта рѣка, нѣкогда славянская, по милости фоновъ сдѣлается нѣмецкою если Болгары не скажутъ Нѣмцамъ: вонъ!
Только русскія газеты занялись этимъ событіемъ съ искреннимъ участіемъ и славянскою добросовѣстностію; онѣ совѣтовали быть благоразумными и не внимать наущеніямъ и подговорамъ, а сами просили свое правительство чтобъ оно не допустило соплеменный народъ до погибели; въ то же время они собирали дележныя приношенія для вспоможенія несчастнымъ жертвамъ. Это и по-славянски, и по-христіански.
Въ газетахъ прокричали о возстаніи Болгаріи; но гдѣ же оно? Валіи, мутасарифы, муширы, паши, заптіи, тептыши, кавалерія, пѣхота разыскиваютъ возстаніе вдоль и вширь всего края, но нигдѣ не могутъ увидать его, ниже услышать о немъ. Даже шпіоны агентства признаются что имъ не удалось открыть ничего достовѣрнаго -- одни лишь слухи. Ііто-то видѣлъ что Болгаринъ молился предъ кіевскимъ золотымъ образкомъ святаго Георгія; говорили что на Святую Гору повезли какія-то книжки; вѣрно съ картечницами, по Дунаю плыла такая большущая бочка что въ нее можно запрятать пушки, даже Круловскія; замѣтили четырехъ собакъ переплывавшихъ вмѣстѣ съ лѣваго берега на правый, должно-быть непріятельскіе развѣдчики; какой-то балканскій инженеръ прислалъ четыре портрета Іована Шишмана на конѣ и одинъ конь былъ зеленый: то цвѣтъ надежды. Съ запасомъ подобныхъ извѣстій патронъ агентства, какой-то министръ не при должности, но съ портфелемъ, прибѣжалъ въ Высокую Порту и всячески старался убѣдить чтобы признали что возстаніе есть. Нечего было дѣлать, пришлось признать, признали -- и возстаніе было.
Съ чѣмъ-то триста повстанцевъ должны были переправиться въ Олтеницѣ съ воеводою Данкомъ; въ Туртукайскомъ лѣсу собралось ихъ всего-на-все двадцать пять: восемь румынскихъ Цыганъ приговоренныхъ въ Букурегатѣ и въ Яссахъ къ повѣшенію, которые предпочли идти на висѣлицу въ чужомъ краю -- не такъ де стыдно и не такъ горько, къ тому же можетъ-быть удастся увернуться отъ бѣды и попасть спагіемъ въ сербскую конницу, загладивъ юнацкою службой въ Болгаріи злодѣйства въ Молдавіи и Валахіи; двѣнадцать чистокровныхъ Болгаръ, чабановъ, умѣющихъ зарѣзать и обокрасть, а потомъ скрыть оружіе и похищенныя вещи; одинъ болгарскій даскалъ, любознательный и сочиняющій исторію повстанія; одинъ Нѣмецъ изъ прусскаго войска, называвшій себя Оботритомъ, который обворовывалъ другихъ Нѣмцевъ и за то былъ изгнанъ изъ числа инструкторовъ румынской арміи; былъ и англійскій путешественникъ, страдавшій сплиномъ, который, для потѣхи свѣта, желалъ быть убитымъ въ болгарскомъ возстаніи какъ джентльменъ, какъ Англичанинъ воюющій со Славянами противъ Турокъ: чудакъ передразнивалъ лорда Байрона; былъ и паликаръ, который нѣсколько дней тому назадъ задушилъ своего капитана и бросилъ трупъ въ Дунай на кормъ рыбамъ; былъ и Москаль, который убѣжалъ пьяный изъ полка и теперь кричалъ пьяный: за Бога, за вѣру, за царя и за вашу славянщину! Таково было повстанское войско воеводы Дажа: ни одного всадника, нисколько воодушевленія. Не такъ шли Болгары гайдучить; тамъ все Лило и кипѣло, здѣсь смерть и страхъ. На все войско имѣлось восемь двуствольныхъ ружей; кинжалами и пистолетами были вооружены всѣ, но ихъ такъ прятали что и самъ чортъ бы ихъ не увидалъ, и всѣ держали въ рукахъ большія чабанскія палки. Воиновъ сопровождали двѣнадцать косматыхъ чабанскихъ собакъ, и шли они словно чабаны возвращающіеся изъ Добруджи послѣ продажи барановъ.
Они прибыли въ Дели-Орманъ. Въ плодоносныхъ и богатыхъ деревняхъ этого края, населенныхъ потомками спагіевъ султановъ Мурадовъ, Сулеймана, Османа и Магомета, гдѣ выростали храбрые люди и бодрые кони для султанской службы и по первому приказу летѣли за Дунай, за Днѣстръ, подъ Вѣну, въ богатую Украйну -- никто ихъ не останавливалъ; какъ приходили, такъ и уходили; имъ давали хлѣба, сыра и пилаву, спрашивали нѣтъ ли съ ними хозяина, старшаго, у кого деньги за лродажу барановъ, съ нимъ можетъ-быть и разговорились бы; но когда имъ- отвѣчали что хозяина нѣтъ, что онъ поѣхалъ на пароходѣ въ Бургасъ-Агіоли, то ихъ оставляли въ покоѣ: идите съ Богомъ! То же было и въ болгарскихъ селахъ подъ Шумной; можетъ-быть и догадывались что то были политическіе панты (бунтовщики), ro въ Болгаріи лучше столкнуться съ бѣшеною собакой чѣмъ съ политическимъ пантой, ибо тептыши тотчасъ ограбятъ, заколотятъ и повѣсятъ. Поэтому каждый подавалъ видъ что ихъ не замѣчаетъ, а они шли далѣе, и такимъ образомъ чрезъ Геленъ пришли къ Старой Рѣкѣ. Здѣсь они наткнулись на нашего капитана, не такого безтолковаго и не такъ добродушнаго какъ Турки, которые на постахъ покуривали трубки, попивали кофе и не выглядывали на свѣтъ Божій, выжидая что какой-нибудь чабанъ или прохожій принесетъ имъ вѣсть о пантахъ, а въ походѣ сжимали въ горстяхъ песокъ и бормотали молитвы чтобы панты не попались имъ на встрѣчу. Объ этихъ пантахъ натолковали имъ столько же сколько разказываютъ дѣтямъ объ оборотняхъ. Нашъ капитанъ не Турокъ, онъ разставилъ посты на дорогахъ и на высотахъ; конные часовые зорко смотрѣли во всѣ стороны. Онъ высылалъ разъѣзды по всѣмъ направленіямъ, и хотя по чину не былъ старшимъ, но какъ самый горластый изъ всѣхъ офицеровъ, онъ заставлялъ быть внимательными къ службѣ и пѣхоту, и заптій, и баши-бузуковъ. Въ этой сторонѣ всѣ сторожили, а капитанъ хоть и пропускалъ по глотку чрезъ каждые полчаса чтобы предохранить себя отъ сырости, не разбирая былъ ли день ясный или сумрачный, но крѣпко держался на сѣдлѣ, упирался ногами въ стремена и не давалъ вѣтвямъ свалить себя на землю. Онъ первый съ Топиловской горы увидалъ кучку людей, тотчасъ распозналъ ихъ простымъ глазомъ и закричалъ:
-- Панты, ей-Богу панты!
Капитанъ распорядился, поскакалъ къ Старой Рѣкѣ, выслалъ оттуда отрядъ казаковъ и заптій на облаву со стороны Гелена; казаки зарыскали по дорогамъ и началась охота. Выстрѣлилъ одинъ, выстрѣлилъ другой, потомъ двое разомъ, и пошла пальба; стрѣляли зря, чтобы задать страху, для потѣхи, гнали и кричали словно травили стараго кабана. Капитанъ ободрялъ, продирался между вѣтвей, перескакивалъ чрезъ колоды, былъ вездѣ, командовалъ голосомъ и рукою. Одному поганому Цыгану онъ раскроилъ надвое лобъ -- мозгъ брызнулъ, а Цыганъ и не пикнулъ. Въ сторожевой избѣ заперлись нѣсколько пантовъ съ даскаломъ и паликаромъ, и побивали довольно мѣткими выстрѣлами баши-бузуковъ и заптій; вооруженная сила уже готовилась къ отступленію, потому что скучно палить въ стѣны и получать изъ-за стѣнъ свинцовыя пули. Подоспѣлъ капитанъ, подскакалъ съ нѣсколькими болгарскими казаками и заревѣлъ: жечь избу; при этомъ крикѣ казацкія лошади наѣхали грудью на стѣны избы, казаки поднялись на стременахъ и бросили на камышевую крышу зажженныя сѣрными спичками тряпки. Изба загорѣлась и запылала; какъ только выскочитъ изъ нея панта, такъ и свалится на землю отъ пули; половину перестрѣляли, половина сгорѣла -- ни одинъ не остался въ живыхъ. Баши-бузуки и заптій прокричали: многія лѣта капитану!
Пока капитанъ расправлялся съ пантами на правомъ крылѣ, майоръ тептышіей на славномъ сивомъ и черногривомъ арабскомъ аргамакѣ догонялъ ланту; но какъ самъ онъ былъ не бойкій наѣздникъ, то зацѣпившись за вѣтвь повалился съ лошади на землю, какъ мѣшокъ съ пескомъ, лихой же панта вскочилъ на коня и завертѣлъ арабскимъ аргамакомъ не хуже спагія. Телтыши столпились вокругъ него, онъ рубилъ вправо и влѣво -- летѣли уши и носы -- а конскими копытами топталъ майорскую спину. Панта рванулся и поскакалъ въ гору, припавъ къ сѣдлу какъ ловкій джигитъ. Въ него стрѣляли, пули свистали близко, но только двѣ его задѣли; сгоряча онъ не чувствовалъ ранъ, все мчался, мчался и скрылся съ глазъ. На его счастіе въ той сторонѣ не было казаковъ; конные заптіи и тептыши скакали за нимъ, кричали ему вслѣдъ, величая его разными прозвищами: "стой, стой!" но онъ не остановился; какъ серебряная звѣздочка мелькнулъ на горѣ сѣрый конь и улетѣлъ за гору. Никто за нимъ не погнался.
Капитанъ приказалъ считать трупы -- ихъ было шестнадцать; сверхъ того оказалось четверо тяжело раненыхъ и пятеро плѣнныхъ: Англичанинъ, Нѣмецъ, даскалъ и два Цыгана. Четырехъ тяжело раненыхъ тотчасъ повѣсили, чтобы панты не умерли своею смертію, не примирились съ Богомъ и людьми. Одинъ Цыганъ со страху разболтался и своими разказами о воеводѣ Данкѣ, о несмѣтной силѣ которая идетъ изъ Дели-Ормана и за которою поскакалъ воевода, напустилъ такого страху что всѣ Турки съ плѣнными и отрубленными головами, при звукахъ мѣстной музыки и громѣ выстрѣловъ, немедля выступили съ тріумфомъ въ Сливенъ. Дабы войско побѣдителей безопасно и благополучно дошло до Сливна, капитанъ далъ ему въ провожатые взводъ казаковъ, а самъ съ остальными казаками отправился разными дорогами и тропами въ Дели-Орманъ. О воеводѣ Данкѣ сказали что майоръ тептышей положилъ его на мѣстѣ и въ порывѣ бѣшенства изрубилъ его на мелкія части, такъ что отъ этого панты не осталось ни кусочка. Храбрый майоръ такъ былъ отдѣлавъ что его повезли на возу лежачаго ничкомъ на животѣ, потому что до избитой спины нельзя было дотронуться. Ему обѣщали бакчишъ, орденъ и мѣсто дворцоваго пехливана.
До монастырей Панаи и Святаго Георгія дошла вѣсть о новомъ возстаніи Болгаріи. Монахи и монахини усердно молятся, но на этотъ разъ не по закону Господню -- Божье Богу, кесарево кесарю -- потому что молятся они за повстанцевъ, объ ихъ побѣдѣ.