Старый полковой докторъ, Полякъ, громко фыркаетъ какъ кабанъ и посматриваетъ на бывшую дѣвицу Биби. Онъ вспомнилъ давнишнюю привязанность, потому что первая любовь всегда тянетъ къ себѣ. Онъ поглядываетъ на нее, и когда видитъ что она беретъ въ руки рюмку или принимается за свинину, бормочетъ себѣ подъ носъ: "бѣдняжка подвержена истерикѣ, спазмамъ; намедни когда гости объѣлись олениной и начали отливаться, она чуть было не померла; всѣ кричали что она отравилась; нужно предупредить, не вышло бы опять бѣды."
Стоявшій подлѣ него молодой докторъ замѣтилъ:
-- Никакой бѣды не было; и теперь тоже обойдется благополучно.
Музыканты были готовы: одинъ съ дудкой, другой съ бубномъ; но прежде пошли въ буфетъ чтобы подкрѣпиться до прихода Болгарокъ и Болгаръ, и показать имъ, порядкомъ закусивъ и выливъ, что значить европейская цивилизація. Заиграли не танцы и симфоніи, а застучали стаканы, ножи, вилки и тарелки, слышались мелодичныя пыхтѣнья объѣвшихся дамъ, воздыханія и говоръ льющихъ мущинъ. Избранное общество наполняло свои желудки свининой, потягивало водку и вино и готовилось исполнить свое призваніе цивилизовать Болгарію.
Начали собираться чорбаджіи и чорбаджійки. Всѣ чорбаджіи одѣты à la franka, въ открытые на груди сюртуки изъ грубаго сливенскаго сукна, или ткани извѣстной всему Востоку, Цвѣтъ ихъ платья былъ такъ-называемый гарибальдійскій, только не такой красный какъ на блузахъ воиновъ Гарибальди, а фіолетовый съ краснымъ отливомъ. По этому цвѣту демократы заключили что Болгары расположены къ республикѣ, а католики разохотились обращать ихъ въ латинство и не сомнѣвались въ успѣхѣ, потому что фіолетовую одежду носятъ католическіе епископы, и потому что Болгары не имѣли самостоятельной церкви. И тѣ и другіе основывали свои соображенія на поговоркѣ: "птицу узнаешь по полету, а человѣка по платью". Нижняя часть платья, названія которой не могутъ произнести стыдливыя Англичанки и которую штубенмедхенъ опредѣлительно называла портками, а эксъ-дѣвица Биби порточками, была полосатая или клѣтчатая, но свѣтлая и также сливенскаго издѣлія, а жилетки красные и ярко-желтыя изъ сливенскаго шелка. Только шейные платки, свѣтло-зеленые, палевые, кирпичные и блѣдно-розовые, привезены изъ Вѣны. Двое или трое кавалеровъ имѣли на ногахъ сапоги, но не лаковые; остальные ходили въ туфляхъ и черевикахъ. На рукахъ они посиди бѣлыя нитяныя перчатки, вязаныя чорбаджійками, и у всѣхъ на головѣ были красныя фески.
Чорбаджійки и ихъ дочки были красивыя Еввы, точъ-въ-точъ такія какъ давнишнія Еввы Сливенскаго рая, во времена дьявольскихъ навожденій. Красивенькія и миленькія онѣ наряжены въ шелковые пріятнаго цвѣта фустаны, а поверхъ надѣты бархатныя или атласныя доломанчики или кофточки, расшитые широкими узорами золотомъ и серебромъ и подбитые дорогими мѣхами. На волосахъ у нихъ брилліанты и драгоцѣнные камни, на ножкахъ красивыя ботинки, на ручкахъ вѣнскія перчатки.
Вошли чорбаджіи важно и усѣлись на диванахъ, закурили сигары и начали степенно разговаривать. Чорбаджійки сидѣли скромно, ни одна не дотрогивалась до рюмки, до ракіи и до вина; имъ подали сласти; онѣ кушали конфеты и пили воду, какъ подобаетъ Еввамъ.
Цивилизаторши совсѣмъ опѣшили, не то отъ гусарскихъ тостовъ -- у нихъ покраснѣли не только лица, но и носы -- не то отъ удивленія которымъ поразили ихъ богатство, вкусъ и красота Болгарокъ. Онѣ едва дергались на ногахъ. О достоинствѣ женщины эти маркитантки не имѣли ни малѣйшаго понятія: глупцы и невѣжды всегда имѣютъ о себѣ хорошее мнѣніе и считаютъ себя выше другихъ. Онѣ не размѣнялись съ Болгарками ни единымъ словомъ, и поступили благоразумно.
Цивилизаторы, по ежедневному своему обычаю, сильно подгулявшіе, почти полупьяные, горланили, и предавались демократическимъ казарменнымъ шуткамъ; дошло бы и до битья стекла и фаянса, а можетъ-быть и лбовъ собесѣдниковъ и собутыльниковъ, еслибы не пришли мутасарифъ и нѣсколько беевъ. Важность Турокъ ихъ устрашила, ибо Турокъ господинъ. Они опустили руки по швамъ, вытянулись и были готовы ко всякимъ услугамъ. Даже знатныя дамы присѣли. Пиршество снова сдѣлалось приличнымъ: Турокъ просвѣта лъ цивилизаторовъ.
Въ это время вошла мать Ганки съ Бленой и съ сыномъ. Она думала не найдетъ ли между гостями своей Ганки. Мать и дѣти кланяются въ ноги мутасарифу, беямъ и чорбаджіямъ, говорятъ одинъ за другимъ, но никто ихъ не понимаетъ. Они просятъ о Ганкѣ, а всѣ словно радугою любуются Бленой. Она смотритъ на чорбаджіекъ, на ихъ брилліанты, на ихъ бархаты, на ихъ атласы. Какъ бы эти убранства были ей къ лицу! Она улыбается при видѣ богатыхъ нарядовъ; женское чувство заиграло въ сердцѣ и брызжеть изъ глазъ. Глядятъ на то европейскія и неевропейскія мартышки и разбираетъ ихъ смѣхъ.