Розысковъ сдѣлать нельзя, потому что ферика нѣтъ въ городѣ; онъ вмѣстѣ съ неженатыми офицерами и казаками въ горахъ и буеракахъ на службѣ султанской.
Эти турецкіе казаки походятъ на гусаровъ поэта Давыдова. Поженившись они раздѣлились на двѣ части; женатые сдѣлались собутыльниками пьяныхъ бесѣдъ и лили вмѣстѣ съ женами пока допились до красносизыхъ носовъ. Ежедневно сваливались они какъ мертвые при своихъ дражайшихъ половинахъ и спали непробудно до утра, а на службу ни ногой. Болѣзни, золотуха, ревматизмъ, лихорадка и воспаленіе, засвидѣтельствованныя докторами, позволяли имъ только ходить въ гости и прогуливаться съ женами. Стали они не христолюбивымъ, а винолюбивымъ воинствомъ. Казаки подсаживались надъ ними въ своихъ пѣсняхъ:
"Поженились сотники и нарядились въ юпки; поженились бандуры и сунули ружья въ борщъ.
"Поженились майоры и окутались въ кожухи; аптекарь пишетъ рецепты, лупитъ и тянетъ съ нихъ безъ проку.
"Подполковникъ поймалъ пташку, да не сумѣлъ запереть клѣтку; кто хочетъ тотъ ею любуется, а Турчинъ медокъ подлизываетъ.
"Эхъ вы, выслоухіе ротозеи! на что вамъ жены? Ой цимбалы! Ой цимбалы! задать бы вамъ добрую трепку".
Холостые хоть и гуляютъ по-своему, по-казачьему, но съ зарею они уже на конѣ, шапки на бекрень, сабли бренчатъ и лошади ржутъ подъ всадниками. Они гарцуютъ по горамъ и по ярамъ, и въ глухую ночь готовы сѣсть на коня и летѣть въ сѣчу. У нихъ, какъ поется въ казачьей пѣснѣ, сто любовницъ и ни одной жены, и хоть они вальсируютъ на паркетѣ и толкуютъ о Жомини, но нельзя ихъ спросить: гдѣ вы казаки минувшихъ лѣтъ? потому что они такіе же какъ молодцы Сагайдачнаго: гдѣ ударятъ, тамъ все въ пухъ и въ прахъ, какъ ошляхтенные казаки Яна Выгозскаго, по удали и по наукѣ, владѣютъ саблей и перомъ, какъ казаки Брюховецакаго -- на что бросятся съ огнемъ и мечомъ, я се спалятъ, все посѣкутъ. Сами о себѣ они говорили: кто хочетъ казаковать, тотъ оставайся холостымъ, кто хочетъ постыдно жить, то женись.
Вотъ и казаковали въ Балканахъ казаки съ ферикомъ. Дунайскій вали изъ Рущука шлетъ изъ Великаго Тырнова телеграмму за телеграммой: "пять, десять тысячъ комитетовъ пробрались въ Казанскіе Балканы"; ферикъ отвѣчаетъ: "нѣтъ ни одного, ни одинъ не пробрался. Мои казаки тамъ все видятъ, все слышатъ, все знаютъ". Муширъ тоже шлетъ изъ Шумны телеграмму за телеграммой: "въ Казанскихъ горахъ льютъ пушки, куютъ сабли, нарѣзываютъ карабины". Ферикъ отвѣчаетъ: "развѣ черти, д не люди; мои казаки знаютъ все что дѣлаютъ люди, не скрылось бы отъ нихъ и то что дѣлаютъ черти". Вали и муширъ снова посылаютъ телеграммы: "вооружай мусульманъ". Ферикъ отвѣчаетъ: "еслибъ было нужно, А вооружилъ бы столько же мусульманъ сколько и христіанъ, потому что они подданные одного государя, граждане одной страны, одного государства. Теперь же нѣтъ въ томъ надобности, моихъ казаковъ достанетъ на все; ни человѣкъ, ни птица, ни звѣрь забѣглый еще не возмутили тишины въ Балканахъ порученныхъ охранѣ казаковъ. Они вѣрно служили султану, Высокой Портѣ и народу, мусульманскому и христіанскому, и никто кромѣ народа не сказалъ имъ: воздай вамъ Богъ."
Такъ шли дѣла въ Восточныхъ и Южныхъ Балканахъ, отъ. Варны до ихъ южнаго склона. Пять сотенъ казаковъ и два эскадрона драгунъ должны были охранять спокойствіе въ горахъ и въ долинѣ. Въ Дунайскомъ вилаетѣ, отъ Добруджи до сербской границы, были въ сборѣ восемнадцать баталіоновъ пѣхоты, тридцать эскадроновъ кавалеріи и артиллерія другаго корпуса. Они стояли наготовѣ въ пунктахъ обороны и нападенія, потому что дѣйствія комитетовъ уже начинали проявляться. Эти признаки необыкновеннаго волненія, какъ тучи предъ грозой, шли изъ Валахіи, съ Дуная и съ Моравы.
Изъ трехъ нейкіойскихъ дѣвицъ, изъ трехъ дочерей Бввы изъ сатанинскаго пристанища, двѣ уже лопали въ Сливенскій рай;