Ганка сидитъ за рѣшетками гарема, уже не Евва, а пригожая Фатьма, поетъ эзаны и кладетъ поклоны намаза. Она вкусила яблоко змѣя, счастлива и довольна, хоть и смотритъ на свѣтъ Божій сквозь рѣшетку. Ея сердце, упоенное любовью, живетъ только этимъ чувствомъ; она испытала доказательства любви и любитъ сама, ей открылся новый міръ, она живетъ въ раю и изъ полной чаши упивается нектаромъ блаженства.
Елена лопала подъ опеку матроны которая летала высоко и низко, и простившись съ милліонами и славою своего отца, не осталась въ майнцскомъ домикѣ съ зелеными окнами, но скрылась подъ палубою парохода. Такая попечительница, такая мать для молодой дѣвушки хуже змѣя. Она сумѣетъ досыта накормить ее яблоками; она сама ѣла покуда могла, а теперь славно разкажетъ какой у нихъ вкусъ. Елена уже не прежняя; хоть и мечтаетъ иногда о казакѣ-юнакѣ, хотя предъ очами ея иногда рисуется Петро, красивый и статный, съ черными усиками и карими глазами, но въ сердце ея запали двѣ искорки изъ глазъ мутасарифа. Заботливая штубенмедхенъ раздуваетъ пламя словами змѣя о нарядахъ, о богатствѣ и значеніи, и какъ неопытное сердечко ни отворачивается отъ роскоши, но ради роскоши оно готово отвѣдать яблочка.
Марія чистая дѣвица, дѣвица Болгаріи, странствуетъ по горахъ, рядомъ съ воеводой, витяземъ Болгаріи. Она знаетъ что онъ женатъ, что она не для него, но онъ для Болгаріи и она для Болгаріи. Ея сердце счастливо на землѣ тѣмъ что она ведетъ защитника болгарской свободы, душа ея паритъ въ небо и молитъ Бога объ освобожденіи Болгаріи.
Добруджа.
Добруджа страна жизни и смерти, жизни -- потому что тамъ живые и мертвые льютъ вмѣстѣ изъ одного ключа жизни и живутъ припѣваючи, смерти -- потому что на этомъ сходбищѣ народовъ, стремившихся изъ одной части свѣта въ другую, войны, пожары, наводненія, заразы, изъ вѣка въ вѣкъ шли объ руку чтобъ удержать наплывъ народовъ. Но народы все прибывали и прибывали, умирали, гибли и снова прибывали, и жили и живутъ. И теперь на это сходбище племенъ и вѣроисповѣданій идутъ съ востока на западъ Черкесы, Татары, Негаи и всѣ туранскія колѣна, съ запада же на востокъ идутъ Славяне различныхъ племенъ и названій, а за ними Нѣмцы" Эта обѣтованная земля омывается славянскимъ Дунаемъ и Чернымъ Моремъ и ограждена Трояновымъ валомъ. Старый Римъ защищался отъ наплыва народовъ окопами. Юные Италілицы строили здѣсь замки, а юные Славяне высылали на эти воды ладьи съ казаками. Злая судьба разрушила замки одинъ за другимъ; остались отъ нихъ только развалины и пожарища, и торчатъ онѣ на землѣ какъ валяются въ степяхъ казаки, въ память того что тамъ жили и бились люди. По Черному Морю казачьи ладьи не гоняются за судами; оно тихо дремлетъ, или вздымается и волнуется только само собою и для себя, а казачьи ладьи снуютъ по Дунаю за рыбой. Въ селахъ разноплеменные люди, въ разной одеждѣ, пашутъ землю, сажаютъ капусту и картофель и гоняютъ стада въ поле. Всюду церкви, костелы, божницы, молитвенные дома, и въ нихъ отправляютъ богослуженіе всякія исповѣданія, отъ персидскихъ кизилбашей { Кизилбаши -- мусульманская секта, презираемая правовѣрными какъ языческая. Кизилбаши поселены въ Дели-Орманѣ и въ Добруджѣ.} до англиканскихъ реформатовъ, отъ старовѣровъ и духоборцевъ до іезуитовъ и раввиновъ. Въ степяхъ корчмы какого-нибудь Димитраки-бея или Рассима-паши, арендованныя Евреями, такимъ же племенемъ и такими же Жидками какъ и въ казачьей Украйнѣ. Корчма какая-нибудь Задрыпанка, а Жидъ-арендаторъ или корчмарь какой-нибудь Ицекъ, Гершко или Труль. При рѣкѣ кержганы { Кержганы -- амбаръ для соленія рыбы.} и шлахтузы { Шлахтузы -- мѣсто гдѣ пластаютъ крупную рыбу.} для соленія рыбы, только не казачьи, а Арлана Армянина или Расимъ-пати, арендованныя Жидомъ Гершкой или Мошкой. Пьяницы и работники тѣ же что и на казачьей Украйнѣ -- Иваны, Степаны, Кириллы, Гаврилы; они пьютъ и работаютъ, бѣдствуютъ и пляшутъ.
Въ этомъ Содомѣ и Гоморрѣ, среди казачьей общины, виднѣются хуторы Моканъ, Болгаръ, Каракачанъ и Куцовлаховъ. {Моканы -- Румуны изъ Семиграда. Они надолго пригоняютъ стада своихъ овецъ и лошадей на пастбища Добруджи и женятся предъ отправленіемъ на промыселъ. Накопивъ порядочно денегъ, они возвращаются на старости домой и находятъ большія семьи взрослыхъ дѣтей. Каракачане, Куцовлахи также румынскаго происхожденія, потомки римскихъ легіоновъ, которые были разселены отъ Адріатики до Ахейскаго моря; въ нихъ больше римской крови чѣмъ въ Румунахъ семиградскихъ, молдавскихъ и валахскихъ. Они владѣютъ большими стадами свиней и лошадей, и производятъ многія шерстяныя издѣлія. Въ Оттоманской имперіи нѣтъ племени болѣе трудолюбиваго и промышленнаго.} Тамъ тысячи овецъ съ золотымъ руномъ и серебристымъ молокомъ, стада рогатаго скота и табуны не очень статныхъ, но бойкахъ, быстроногихъ и обвѣянныхъ степнымъ вѣтромъ лошадей, тамъ навяранскія ослицы, любимицы пастуховъ, тамъ довольство, достатокъ и порядокъ, а не нищета.
По странному обычаю, словно издревле тянутся съ сѣвера на полдень, "ежегодно собираются въ Добруджу бѣглые мошенники, всякій сбродъ, люди живущіе не въ ладу съ правосудіемъ человѣческимъ и Божескимъ, люди мечтательные, необузданные. Одни приходятъ въ отчизну, изъ которой было уда* лились, подышать родимымъ воздухомъ, потому что за охотой къ странствіямъ наступаетъ тоска по родинѣ, какъ ясная погода послѣ дождя; другіе приходятъ сюда прятаться и скрыть въ этомъ разноцвѣтномъ мірѣ лежащія на нихъ пятна предъ людскимъ и Божьимъ окомъ, предъ закономъ и обществомъ, и всѣ питаютъ надежду что эта страна снова заживетъ давнею жизнію и огласится прежнимъ весельемъ.
По указанію Высокой Порты, Мѣстныя власти, танзимамъ и полиція не обращаютъ вниманія на снованія изъ края въ край бродягъ и странниковъ цѣлаго свѣта. Султанское правительство патріархально; оно ни надъ кѣмъ не произноситъ окончательнаго приговора, но каждому даетъ время и возможность исправиться, время для сердечнаго сокрушенія и покаянія, чтобы потомъ приняться сызнова за трудъ и начатъ новую борьбу съ жизнію. Если этихъ кающихся и грѣшниковъ, этотъ людъ славянскій, чиновники отдаютъ въ наемъ жидамъ, Армянамъ и Грекамъ какъ дѣлала польская шляхта въ блаженное время своей силы, то виноватъ въ томъ не султанъ, какъ и тамъ не былъ виноватъ король; виною тому завоеваніе и необходимость переносить самые несправедливые поступки и притѣсненія чиновниковъ обязанныхъ охранять и блюсти завоеваніе. Одинъ изъ великихъ визирей, и теперь еще живой, дальновидный какъ Маккіавель и іезуитъ въ своихъ взглядахъ на администрацію, въ отвѣтъ одному чиновнику въ Добруджѣ, почтенному Славянину, честному и добродушному человѣку, когда тотъ показалъ ему мабзату съ тысячами печатей жителей, выражавшихъ ему свою благодарность за его управленіе и свое сожалѣніе объ его увольненіи, отдавая ему съ усмѣшкою бумагу, сказалъ: "ты справедливо уволенъ, потому что правительство не хочетъ чтобы чиновники пользовались довѣріемъ и расположеніемъ народа; но желаетъ чтобъ они заслуживали довѣріе и расположеніе правительства. Угнетай и грабь народъ, но охраняй спокойствіе и силу правительства." Система благоразумная, если только не найдется такой государь который скажетъ, какъ нѣкогда польскій король Владиславъ Четвертый, осушивъ кубокъ, отъ котораго кружилась голова и подкашивались ноги, сказалъ казаку Богдану: "у васъ есть сабли, не позволяйте же плевать въ свою кашу". Такъ недавно Вѣнскій кайзеръ шепнулъ славянскимъ граничарскимъ полкамъ: "въ силу конституціи я позволилъ Маджарамъ васъ обезоружить, но у васъ есть оружіе данное вашимъ праотцамъ моими предками; не отдавайте его, и оно останется при васъ".
Дай-то Богъ чтобы не услыхалъ когда-нибудь такихъ словъ сборный людъ въ Добруджѣ! Пошла бы тогда потѣха, да какая!
Караванъ изъ Нейкіоя миновалъ Пасарджикъ-Оглу, городокъ съ глиняными, крытыми соломою домами, и направляется къ Мангаліи. Кругомъ стели, бурьяны и курганы, а по степямъ гуляетъ скотъ. За стадомъ овецъ идетъ воевода Итъ-Огду, а рядомъ съ нимъ Марья. Онъ о ней заботится, бережетъ ее и разговариваетъ съ нею какъ съ сестрою о Еникоѣ, о своей хатѣ, о старушкѣ-матери и о своей молодой женѣ Ярынѣ со златоволосымъ ребенкомъ; онъ повидался съ ними, обнялъ ихъ и снова покинулъ, Богъ вѣдаетъ на сколько времени. Такова жизнь гайдука, юнака.