Воевода не слушалъ, онъ въ сторонѣ разказывалъ Марьѣ гдѣ отыскать Дышлію, {Дышлія Дмитрій -- личность не вымышленная, родомъ изъ Слива, теперь онъ живетъ въ Брацлавѣ-Валахскомъ и правитъ, обязанность воеводы комитета.} какъ его узнать, какъ дать ему признать себя и какъ увѣдомить воеводу.
Дѣвушка закуталась въ фереджь, вышла на дорогу и отправилась въ путь. Богъ оберегалъ ее: мимо ея, въ двухъ шагахъ, примчались какъ бѣшеные Черкесы, и ни одинъ не взглянулъ на нее, а было ихъ человѣкъ двѣнадцать. За ними гнались четыре заптія, и тѣ не остановились и ничего не спросили. Сердце у ней трепетало какъ крылушки у воробья. Она закрывалась фереджіей и шла далѣе.
Около корчмы Выгнанки она встрѣтила пѣшихъ бурлаковъ; они увидавъ ее запѣли: "идетъ Жидовочка, гайка! гдѣ моя нагайка! Валяй Жида собачьяго сына" -- и начали таскать за волосы Жида-шинкаря, но дѣвушкѣ не сказали ни слова и пропустили ее. Она догнала ообзъ телѣгъ и прямо обратилась къ старому Турку конвоя: низко ему поклонилась и коснуюлась, лбомъ его стремени.
-- Господинъ! Я бѣдная дѣвушка, запоздала въ дорогѣ, иду до Мангаліи и прошу защиты.
Турокъ, поглядѣвъ на нее, отвѣчалъ:-- Принимаю подъ защиту, ручаюсь головою!-- Онъ приказалъ ей сѣсть на возъ и прикрыться кошмами и шубами, но не спросилъ ни кто она, ни откуда идетъ. Это былъ старый Турокъ, потомокъ дели-орманскихъ спагіевъ, самъ спагій душою и сердцемъ, готовый голоднаго накормить и напоить, дать убѣжище скрывающемуся и принять его на свое попеченіе, защитить слабаго и сражаться только противъ врага. Одинъ онъ говорилъ мало: "благодареніе Богу! хвала Богу! клянусь головой!" былъ щедръ и расположенъ къ добру. Такихъ людей между Турками довольно во всей Румеліи. Не удивительно что они покоряли области и безъ шаріата и танзиматта умѣли привязать къ себѣ сердца побѣжденныхъ. Что дѣлаетъ сердце, того не сдѣлаютъ ни ирады ни фирманы.
До Мангаліи доѣхали благополучно. Марья соскочила съ воза и низко поклонилась во изъявленіе благодарности. Турокъ благословилъ ее.
-- Да хранитъ тебя Богъ! Дай Богъ тебѣ счастія!
Онъ опять не спросилъ куда и къ кому она идетъ, даже не посмотрѣлъ на нее. Перебирая пальцами четки, онъ повелъ возы ко хлѣбному складу.
Марья прямо пошла въ монастырь калугеровъ {Калугеры -- монахи восточной церкви.} и спросила тамъ игумена Паисія. Ее проводили въ комнату гдѣ на разостланныхъ балканскихъ кошмахъ сидѣлъ исполинскаго роста игуменъ. Лицо его обрасло черными волосами, глаза у него маленькіе, полусонные, ручища такая огромная что Марья могла бы на ней водить хорату. Монашеская одежда распахнулась спереди и волна косматая какъ у медвѣдя грудь. Предъ нимъ не молитвенникъ и четки, а кувшинъ съ виномъ и кисетъ съ табакомъ. Онъ куритъ трубку и поливаетъ винцо, а около него, на поду, сидитъ, на корточкахъ, сухопарый калугеръ, съ блестящими глазами и пергаменнымъ лицомъ; онъ все пишетъ и откладываетъ листочки въ сторону.
Вошла Марья. Она была прекрасна какъ всегда и еще похорошѣла отъ усталости и увѣренности что служитъ свободѣ Болгаріи. Всѣ чувства пламенной души отразились на ея лицѣ. Калугеръ пересталъ писать, перо выпало изъ его рукъ, а игуменъ Паисій выпучилъ глаза и улыбался отъ всего сердца.