Съ воеводою Филиппомъ онъ не побратался; по сердцу и по душѣ они были не одной вѣры; ихъ слова и дѣда звучали разнымъ тономъ, хоть музыка была та же.
Дышлія его боялся, считая его за незримое правительство, которое можетъ удержать денежную дачу и лишитъ пайка, но по совѣсти онъ въ его глазахъ ничего не стоилъ и казался ему пустымъ хвастуномъ, потому что не объѣдался банницей и не опивался до положенія ризъ. "Хорошъ юнакъ, хотъ изъ числа невидимокъ! бормоталъ себѣ подъ носъ Дышлія".
Но воевода Панайотъ сразу привязался къ нему всѣмъ своимъ болгарскимъ сердцемъ, убѣдился въ его превосходствѣ и охотно призналъ бы его начальникомъ, главнымъ вождемъ возстанія.
Марія видѣла въ немъ Болгарина который умѣетъ любитъ Болгарію и служить ей.
Сердце и душа этой дѣвушки пришли въ дивное настроеніе. Она полюбила юнака Болгарина, а не воеводу Павайота. Она знала какъ онъ любитъ жену свою Ярыню, и часто оживляла въ немъ это чувство напоминая ему объ ней и о маломъ ребенкѣ. Онъ былъ для Маріи братомъ, любимцемъ души, а не милымъ сердца, и она была для него кровною сестрой, дщерью Болгаріи. Она была его пѣстуньей, его добрымъ духомъ, ниспосланнымъ благостію Божіей чтобъ очистить грѣшника отъ грѣховъ и вести его путемъ истины. Такъ онъ говорилъ о ней Хаджи Дмитрію и разказывалъ ему какъ она посвятила себя всею душой дѣду освобожденія отечества, и сколько эта жертва придавала ей силы, отваги и прозорливости.
Хаджи Дмитрій часто по цѣлымъ чаоамъ бесѣдовалъ съ Марьей. Онъ разказывалъ ей о неизвѣстномъ ей свѣтѣ, о невѣдомыхъ ей вещахъ, о Полькахъ, которыя еслибы были Поляками, то, по его мнѣнію, Польша уже была бы свободна, независима и славна между Славянами. Она слушала, ловила ухомъ каждое слово, и въ каждомъ ея замѣчаніи, въ каждомъ ея вопросѣ проявлялась такая горячая любовь къ отчизнѣ, что онъ, зная изъ какого источника истекали чувства ея сердца и души и чѣмъ они оживлялись, не рѣдко повторялъ:
-- О пѣсня народная! ты истинная сокровищница чувства народа, ты лучшая наставница въ любви къ отечеству! Въ тебѣ, благодареніе Богу, Болгарки начинаютъ черпать стремленіе къ правдѣ и къ патріотическимъ добродѣтелямъ! Когда у нихъ это настроеніе сдѣлается общимъ, тогда никто насъ не удержитъ. Мы снова поднимемся какъ орды кентавровъ Аттилы; но копыта нашихъ коней не притопчутъ нивъ просвѣщенія и христіанства. Кентавры не возопіютъ: Римъ, Римъ! не спалятъ пожаромъ и не опустошатъ столицу вѣры, искусства и науки; но гдѣ пройдутъ полки болгарской конницы по полямъ неволи и варварства, тамъ долго не выростутъ ни неволя, ни варварство".
Такъ мечталъ Хаджи Дмитрій о своей Болгаріи и все посматривалъ на свою сестру по любви къ отчизнѣ. О, какъ прекрасна казалась ему тогда Марія, у которой выступали на глазахъ слезы не скорби, не горя, не отчаянія, но какого-то душевнаго наслажденія располагающаго сладко поплакать съ радости, и по лицу которой, какъ дуновеніе вѣтра, пробѣгала легкая улыбка! Какъ онъ любовался ея блѣднымъ румянцемъ, золотыми разлѣзающимися волосами и станомъ гибкимъ какъ вѣтка, напоминающая скорѣе дрожащую осину чѣмъ величавый, но вытянутый тополь! Въ какомъ чудномъ образѣ глаза и мысли рисовали ее въ его сердцѣ!
Онъ ей разказывалъ о славянскомъ Кіевѣ, о множествѣ его церквей, гдѣ не только молятся, но и колокола звонятъ по-славянски; о Днѣпрѣ съ его водами чистыми и прозрачными какъ славянское сердце, во такими быстрыми и подвижными какъ казацкая конница, эта чисто славянская кавалерія; о семи холмахъ и о храмѣ Святаго Андрея, съ котораго глазъ Славянина гуляетъ вдаль и вширь по славянской землѣ; о лаврѣ съ золотою кровлей, принесенною въ даръ казаками, и о пещерахъ, въ которыхъ можно дѣлать дальнія прогулки по славянскимъ подземельямъ. Онъ разказывалъ о Кіевлянахъ и Кіевлянкахъ; первыхъ не даромъ два Болеслава пожаловали изъ мѣщанъ въ шляхтичи, потому что они шляхта по сердцу и по роду; послѣднія своими прелестями побѣдили сперва королей, потомъ шляхту, а наконецъ казаковъ, и сдѣлали ихъ своими плѣнниками. Волшебницы высылали плѣнниковъ своей красоты противъ Татаръ и Нѣмцевъ, за короля и Посполитую Рѣчь, за казачество и за Гетманщину. О Кіевъ! Ты первый градъ славянскій, избранный градъ Божій! Дѣвушка слушала и отъ восхищенія плакала горючими слезами.
Такъ проходили дни и недѣли, а комитеты во имя незримаго правительства приказывали: ждать и выжидать!-- Идутъ подкрѣпленія изъ Бѣлграда и изъ Кубая.-- Изъ Добруджи плывутъ по Дунаю легкія суда, везутъ оружіе, порохъ и запасы бочками; они уже въ Фокшанахъ, въ Ботушанахъ, въ Сочавѣ и на Моравѣ.-- Черногорцы берутся за оружіе; Герцеговинцы хотятъ отомстить за смерть своего Столчевича; изъ Мостара высылаютъ полки конницы съ Зулфикаромъ. Бооняки не забыли Бабича; имъ тоже нужно отомстить за храбраго Мустая; они хотя мусульмане, но такіе же хорошіе Славяне какъ и христіане. Лука Вукаловичъ собирается пособить своимъ дунайскимъ собратьямъ, и самолюбивая Сербія не усидитъ спокойно; она давно уже стоитъ какъ всадникъ на бѣломъ холмѣ, чтобъ се видѣли; она должна спуститься въ равнину чтобы Славяне не подумали что она окаменѣла или пошла куда-нибудь въ другое мѣсто искать славянскаго знамени; она выступитъ, должна выступить чтобы не презирали ея имя. Нужно ждать, да выжидать.