Воевода Филиппъ Тотуй, {Воевода комитета, Филиппъ Тотуй, живетъ теперь въ Румуніи, въ Крайовѣ и въ Букурештѣ. Одни считаютъ его за оболгареннаго Еврея, другіе за оболгареннаго Мадьяра. По слухамъ, онъ велъ себя честно въ своихъ сношеніяхъ съ Румуяами всѣхъ сословій и имѣлъ доступъ къ самымъ важнымъ лицамъ. Все сказанное о немъ вполнѣ вѣрно и основано на отзывахъ людей знавшихъ всю его домашнюю и политическую жизнь. Въ 1848 году онъ служилъ поручикомъ въ гонведахъ, потомъ сдѣлался мадьярскимъ эмигрантомъ, жилъ въ Стамбулѣ, а подъ конецъ перебрался къ гарибальдійцамъ, мадзинистамъ и мирославчикамъ, у которыхъ научился разнымъ революціоннымъ продѣлкамъ.} человѣкъ бывалый, который терся по всѣмъ угламъ, служилъ въ Венгріи солдатомъ, торговалъ въ Стамбулѣ, былъ въ Букурештѣ подьячимъ, якшался съ боярами, банкирами и жидами, зналъ господаря и даже былъ знакомъ съ консулами, разказываетъ, для забавы и утѣшенія, что видѣлъ въ господарскомъ дворцѣ (ему случалось бывать и тамъ) географическую карту, разрисованную красными, зелеными, желтыми и голубыми разводами. На ней было изображено Дакское королевство, котораго корону возложитъ на себя Румунскій господарь и станетъ зваться королемъ; границы этого королевства доведутъ до самыхъ Балканъ; а если не удастся, то по крайней мѣрѣ до Добруджи, то-есть заберутъ всю Добруджу по Змѣиный валъ, который они зовутъ Трояновымъ. Стало-быть мы останемся въ Балканахъ или укроемся въ Добруджѣ. Карту рисовалъ для господаря какой-то Нѣмецъ, человѣкъ военный, офицеръ Нѣмецкаго короля. Самъ онъ, Филиппъ, видѣлъ сколько войска набрали полковникъ Кречулеско и полковникъ Майо, въ ааг чалыгоки вызвали генерала Македонскаго, чтобъ онъ насъ, Славянъ, попри ласкалъ и пріучалъ понемногу къ Дакскому королевству. Понизивъ голосъ, онъ присовокупилъ что ему не незримый, а человѣкъ котораго онъ видѣлъ своими глазами, сказалъ: "будьте благонадежны, идите сражаться, и мы къ вамъ подоспѣемъ".
Другіе воеводы не понимали всѣхъ этихъ политическихъ комбинацій.
Собачій Сынъ стоялъ на своемъ: когда слово дано, надо идти драться. На Румунъ нечего разчитывать; если суждено побить Турокъ, то прежде Румунъ побьютъ ихъ жиды.
Дышлія пялитъ засланные глаза:
-- Пускай только платятъ хорошенько, да сытно кормятъ и поятъ, отчего не служить хоть бы и невидимкѣ? Вѣдь служатъ же люди за деньги дьяволу, а этотъ невидимка. И понесъ воевода Пехливанъ такую нескладицу въ которой мысли не вязались между собою.
Хаджи Дмитрій Кавгаджія {Кавга -- воина, Кавгаджіа -- военный. Этотъ воевода былъ единственнымъ славянскимъ юнакомъ, единственнымъ путнымъ человѣкомъ въ этомъ жалкомъ и смѣшномъ возстаніи. Онъ родомъ изъ Славна.} слушалъ и глаза его горѣли огнемъ не то что мимолетнаго увлеченія, но твердой рѣшимости.
-- Намъ даютъ оружіе, а по Дунай нашъ край, наша земля, наше племя, наши семьи; положимся на Бога и на себя. Идемъ! Если наше дѣло справедливо, то Богъ благословитъ насъ, а если нѣтъ, то мы погибнемъ; наша смерть вмѣнится вамъ въ заслугу предъ Богомъ, и подниметъ на ноги лучшихъ чѣмъ мы юнаковъ. Долго мы спали, долго мы теряли время въ праздности, и тяжко мы провинились предъ Богомъ и нашею отчизною Болгаріей. Нельзя ни желать, ни надѣяться чтобы пробуждающимся отъ сна все удалось сразу. Нужны жертвы, и Христосъ потерпѣлъ много мукъ прежде чѣмъ искупилъ родъ человѣческій. Мы также должны привести много тяжкихъ жертвъ ради спасенія нашего отечества.
Хаджи Дмитрій еще не дожилъ тридцати лѣтъ, черноглазый и черноволосый, росту не высокаго и не малаго, а средняго, статный, прирожденный всадникъ, какъ греческій кентавръ; лицо у него смуглое, строгое, полное благородства и такое привлекательное что говоритъ: слушай меня, или куда приказываю и вѣрь мнѣ. Онъ родился въ Балканахъ, но еще ребенкомъ былъ вывезенъ за Дунай и за Днѣпръ, въ дальніе края. Тамъ онъ выросъ и воспитался. Расказываютъ (самъ онъ о томъ молчалъ) что въ Кіевѣ онъ посѣщалъ университетъ, вмѣстѣ съ братьями Славянами, Русскими и Поляками. Онъ часто говорилъ о Кіевской лаврѣ, о пещерахъ, о Русскихъ и Полякахъ, объ ихъ ненависти и какъ она вредитъ имъ самимъ и всему славянскому племени. Заѣзжіе изъ болгарскаго Бѣлграда купцы сказывали что видѣли его въ драгунскомъ мундирѣ храбраго Нижегородскаго полка, въ чинѣ ротмистра и съ георгіевскимъ крестомъ на груди. Онъ часто вспоминалъ объ очаровательныхъ окрестностяхъ Ріона и Фаза, о снѣжномъ Эльборусѣ, о Чеченцахъ и объ Эчміадзинскомъ монастырѣ. Въ Румуніи нѣкоторые Поляки увѣряли что видали его при Траугутѣ, въ польской чамаркѣ и въ конфедераткѣ надъ лѣвымъ ухомъ. О Польшѣ и Полякахъ онъ говорилъ мало, но много бесѣдовалъ о Полькахъ. Онъ величалъ ихъ земными ангелами и часто повторялъ: "еслибы наши Болгарки были такія какъ Польки, то съ нашими Болгарами Болгарія была бы независима". По возможности онъ избѣгалъ сближенія съ чужими и со своими. Еще въ Букурештѣ принимали его за какого-то тайнаго выходца и дѣлали о немъ тысячу предположеній. Одни считали его сыномъ Милоша, рожденнымъ отъ нѣмецкой актрисы, другіе сыномъ Паскевича-Эриванскаго, прижитымъ съ Полькою. Благо никто не признавалъ его за цесаревича Константина Павловича, который* по мнѣнію старовѣровъ, духоборцевъ и скопцовъ, живъ и ѣздитъ то въ Добруджу, на Дунай, то въ далекіе заморскіе края, самъ же безсмертенъ, какъ королевичъ Марко Прилѣпскій, на Бабинской горѣ.
Съ своими подначальны ни Дмитрій встрѣтился здѣсь въ первый разъ. "Вѣроятно его прислало незримое правительство, хоть онъ никогда объ ономъ не говорилъ. Дышлія, когда подлилъ и посмотрѣлъ на его часы съ золотою цѣпочкой, на тонкое сукно его болгарской одежды, на оружіе, подумалъ и сказалъ: "можетъ-быть сто онъ и есть самъ невидимка".
Съ людьми отданными ему подъ команду Дмитрій былъ откровененъ и добродушенъ, но строгъ; на все обращалъ вниманіе и ничему не поблажалъ. Онъ съ ними не лилъ и не балагурилъ. Очевидно онъ зналъ должность начальника и привыкъ къ ней. Онъ пробылъ только пять сутокъ съ людьми, а его уже любили и боялись.