Побратимъ въ сторонкѣ поговорилъ съ побратимкой; эта мѣстность и монастыри ей знакомы. Воевода приказалъ момцамъ быть на сторожѣ и обращать на все вниманіе, а самъ съ побратимкой пошелъ впередъ; онъ направо въ мужской монастырь, она налѣво въ женскій.
Въ монастырѣ у монаховъ вѣрно идетъ служба, потому что изнутри горы долетаетъ до уха многогласное, печальное носовое пѣніе. У входа только привратникъ, столѣтній старецъ съ годовой и бородой бѣлыми какъ снѣгъ на вершинѣ Шибка. Шестьдесятъ лѣтъ онъ сторожитъ при вратахъ, многое онъ помнилъ, во говорилъ мало. Онъ впустилъ пришельца, не спросилъ ни объ имени, ни о родинѣ, кто и откуда, а только указалъ рукой на лѣстницу ведущую вверхъ. Монастырь стоялъ на землѣ, а церковь была устроена въ пещерѣ. Алтарь и храмъ ярко освѣщены; у стѣнъ и подъ потолкомъ пылаютъ восковыя свѣчи и горитъ масло въ лампадахъ. На срединѣ стоитъ гробъ. Сорокъ четыре монаха а игуменъ кладутъ земные поклоны, молятся и воспѣваютъ псалмы Предвѣчному.
Воевода кланяется въ землю а горячо молится это всего сердце.
Служба кончилась; монаха поднялись съ своего мѣста, а воевода все еще молится. Монахи видятъ его въ первый разъ, во догадываются кто онъ такой, потому что до нихъ уже дошла вѣсть о томъ что случилось на Дунаѣ, въ Шишмановомъ Сиштовѣ. Наконецъ воевода всталъ, и всѣ вышли изъ церкви.
Первый вопросъ воеводы: за чью душу молились?
Игуменъ, величавый старикъ, отвѣчалъ тихимъ голосомъ:
-- За васъ, за тѣхъ что умерли и за тѣхъ что остались жить на свѣтѣ.
-- Какъ же вы провѣдали?
-- Намъ все уже извѣстно.
-- Преподобный отецъ, мы шли къ вамъ не за панихидой, во просить чтобы вы помогли намъ жить, жить на свободѣ, Болгарами.