Карабела очень призадумался и глубокій вздохъ вырвался изъ его груди. Тяжело ему и душно. Бесѣда прекратилась, всѣ умолкли; только искры трещали, какъ бы для того чтобы люди не уснули и полная тишина не навѣяла бы грусти на людскія сердца; пламя же то вспыхивало, чтобы показать что люди не спятъ, а бодрствуютъ, то потухало, чтобы любопытный глазъ не распозналъ игры страстей на людскихъ лицахъ. У жителей степей есть хорошее присловье: огонь малый и вѣрный товарищъ человѣку, онъ грѣетъ тѣло и утѣшаетъ душу.
Женщины все слышали и видѣли, но имъ пора домой: въ молчаніи нѣтъ ничего любопытнаго, а огонь есть и въ хатѣ. Одна толкнула другую, и всѣ какъ пришли прячась за плетнями, такъ и ушли. Стали считаться: нѣтъ Ганки; гдѣ Ганка? Вѣрно ушла въ хату. Одна молодка проговорила: экая соня дѣвка!
Чаушъ разбудилъ офицеровъ; насыпали въ торбы ячменя для корма лошадямъ, а желѣзный сотникъ, такъ его прозывали, зоветъ къ себѣ казаковъ одного за другимъ, тихо имъ приказываетъ, пишетъ на маленькихъ листочкахъ и отдаетъ имъ листочки. Казаки выходятъ, и раздается топотъ по одиночкѣ отправляющихся всадниковъ; одни ѣдутъ тихо, осторожно, какъ бы стараясь чтобъ ихъ не слыхали, другіе вскачь, словно хотятъ разбудить спящихъ и поднять ихъ на ноги: какъ кому приказано. То забренчитъ сабля, то заржетъ прерывисто жеребецъ, то подъ копытомъ брызнетъ искра изъ кремня. Но скоро всѣ пришли въ движеніе, взнуздали лошадей и сѣли на нихъ. Елеяа суетъ въ торбы румяныя банницы, жареныхъ куръ, хлѣбъ, соль и перецъ, а въ баклажки наливаетъ вино, красное и золотистое, и все это отдаетъ казаку Петро, а сама говоритъ бабушкѣ:
-- Это для офицеровъ и сотника; они наши, по-нашему говорятъ, по-нашему Бога хвалятъ, ѣдятъ свинину; они крещеныя души, Славяне. Богъ вѣсть гдѣ застанетъ ихъ день и гдѣ настигнетъ ночь. Балканы велики, овраги въ нихъ страшные, до села не доберешься, и не въ каждомъ селѣ такой достатокъ какъ у насъ. Богъ далъ намъ, и мы должны давать добрымъ людямъ.
Такъ говорила щебетунья, а сама все поглядывала на казака Петро.
Казакъ Петро катырджія, {Катырджія -- отдающій въ наемъ муловъ.} по-турецки катырджи-оглу, сынъ богатаго сливенскаго жителя. У отца было сто одинъ мулъ; онъ возилъ товары съ Дуная до Узунджова {Узунджовъ -- извѣстное ярмарочное урочище въ Адріанопольскомъ вилаетѣ, куда пріѣзжаютъ купцы изъ разныхъ странъ Европы и Азіи.} и до сербскаго Бѣлграда, и два или три раза побывалъ въ Серайовѣ. Петро видалъ боснійскихъ беговъ вооруженныхъ, разряженныхъ въ красныя платья, въ золото и серебро; у нихъ были ятаганы, кривыя сабли янчарки, винтовки заряженныя блестящими монетами и дорогими камнями, и сидѣли они на лихихъ сѣрыхъ и сивыхъ коняхъ. Онъ видѣлъ ихъ и побратался съ ними, ибо они Славяне, говорятъ по-людски, не Нѣмцы "акъ можете", "здорово", "хорошо", "поди братъ!" Захотѣлось ему сдѣлаться бегомъ, онъ говорилъ себѣ: "если есть Босняки Кулековичи, Пешыревичи, Гранковичи, Топаличи, Сокодовичи, то отчего же не могутъ быть Болгары Катарджичи?" Вернувшись въ Сливенъ, онъ поклонился отцу и матери и записался въ султанскіе казаки. Онъ видѣлъ боснійскихъ беговъ при сабляхъ и заключилъ что саблею онъ добьется званія болгарскаго бега.
Петро двадцать одинъ годъ; статный и смуглый, съ карими глазами, съ черными усами, проворный и поворотливый, онъ былъ истый казакъ, гайдамачьяго рода, изъ святой Кодаи. Кость въ кость, масть въ масть походилъ онъ на тѣхъ кентавровъ Аттилы которые, вѣка тому назадъ, вопили: въ Римъ! въ Римъ! и конскимъ потокомъ залили христіанскій Римъ. Потомки этого племени всадниковъ кажется пробуждаются отъ сна и тоже можетъ-быть желаютъ устремиться на какой-либо градъ, но еще не наступило время. Покуда Петро катарджія былъ векиль-онбаши, перваго онбашлика {Онбашдикъ -- взводъ.} первой сотни.
Онъ завязалъ торбу, проговорилъ: "Богъ заплатитъ!" и былъ на конѣ. Еленушка покраснѣла до ушей, сказала: "счастливый путь!" и потихоньку примолвила: "вернись благополучно!"
Сотня сидѣла верхомъ. Правымъ плечемъ впередъ, она, какъ змѣй, потянулась за желѣзнымъ сотникомъ въ горы и яры. Трубачи не трубили и музыка не играла; только звонъ цѣпей на гайдукахъ и бренчанье сабель наигрывали маршъ этому ночному походу.
Стефанъ стоялъ у воротъ и провожалъ казаковъ глазами. Онъ любилъ казаковъ, за то что въ нихъ славянская кровь и говорятъ они по-славянски; но ему досадно что они такъ преслѣдуютъ гайдуковъ, хоть тѣ и Турки, нехристи, а все же гайдуки люди. Богъ каждому далъ волю и свѣтъ создалъ для всѣхъ. Не дозволять людямъ дѣлать что хотятъ на этомъ сотворенномъ для нихъ свѣтѣ: то не по Божьему и не по людски, это тиранство. Что ни говори, а при янычарахъ было лучше. Старикъ плюнулъ. "Танзиматъ, танзиматъ! дай же Боже чтобъ черти его взяли! Обдираютъ законно, по канунамъ, {Канунъ -- уложеніе.} убиваютъ законно; вмѣсто янычаръ наплодили илтизамчіевъ русумаджіевъ, заптіевъ, жандармовъ, мегендысовъ, ясакчіевъ {Русумъ -- подать, русукаджи -- сборщикъ податей, илтизамчи -- сборщикъ податей за откупщика, мегендысъ -- инженеръ.} -- и дьяволъ вѣдаетъ какихъ людей: Армяшекъ, Нѣмцевъ, жидовъ, Арнаутовъ. Всѣ они кормятся славянскимъ племенемъ, живятся его трудомъ и достаткомъ, а какъ станешь жаловаться и домогаться своего, такъ на все одинъ отвѣтъ: такъ слѣдуетъ по кануну. Бьютъ палкой, подъ палкой человѣку приговариваютъ: канунъ даетъ. Теперь при танзиматѣ приходится болѣе прятаться чѣмъ бывало при янычарахъ, и терпѣть всякую нужду. Старикъ жалѣлъ бѣдныхъ гайдуковъ; еслибъ ихъ схватили не казаки-Славяне, онъ пожалуй не прочь бы помощь имъ подать. Такъ думалъ не одинъ старый Стефанъ, а вся Болгарія, и въ Балканахъ и на равнинахъ.