II.
Небо облачно, въ воздухѣ душно, на землѣ сумрачно; мертвые спятъ, живые не веселы. Казаки ушли; о нихъ ни слуху ни духу. Какъ ходятъ тучи, такъ и они пошли въ другіе Балканы, въ другія долины. Но всѣмъ угламъ ищутъ и кличутъ: "Ганка! Ганка!" а Ганки нѣтъ какъ нѣтъ.
Старая жена Стефана поднялась съ кошмы предъ каминомъ, прорвала бумажную оконницу въ окнѣ, и кличетъ: "Ганка, Ганка! Куда ты спряталась? Что ты насъ пугаешь и мучишь? Поди сюда, можетъ къ вечеру опять придутъ казаки; гдѣ служба, тамъ и дружба, хорату пропляшете, а можетъ который и присватается. Иди сюда дорогая касатка, или Ганнушка!"
Прабабка кличетъ, а Ганнушки нѣтъ какъ нѣтъ. Мать Ганки заливается слезами и ломаетъ себѣ руки.
"Казаки уѣхали и увезли у меня Ганнушку! Не стыдно ли вамъ чорбаджіи и момаки что вы взяли свою же кровь, свою сестру? Въ погонь! Хороши вы гайдуки, хороши вы юнаки!"
Плачутъ, бранятся, а никто не трогается съ мѣста. Всѣ глядятъ на стараго Стефана. Старикъ сидитъ у камина и вытираетъ полку кремневаго ружья; предъ нимъ усѣлись на заднихъ лапкахъ двѣ черныя гончія собаки и смотрятъ ему въ глаза, не смѣя ни пикнуть, ни шевельнуться: такъ и влились онѣ взглядомъ въ стараго Стефана.
Старикъ выпустилъ изъ рукъ ружье, положилъ уголекъ на набитую табакомъ трубку, потянулъ разъ, другой, и выпустилъ дымъ.
-- Балканъ! Доре! Пойдемъ, сейчасъ пойдемъ.-- Обѣ собаки заколотили по полу хвостами словно вальками. Стефанъ посмотрѣть на мущинъ: -- Эй вы! ступайте на работу, пора!
Одинъ за другимъ всѣ вышли изъ хаты; никто не вымолвилъ слова и не оглянулся.
-- А вы, бабы, перестаньте голосить да рюмить. Захотѣза дѣвка и ушла. Дай Богъ ей счастья. Хорошо ей будетъ, такъ останется, а дурно, такъ вернется; знаетъ дорогу, не заблудится. Кому на чужой сторонѣ плохо, тотъ придетъ домой. Не слѣдъ гнаться за казаками и винить ихъ что увезли, если не знаешь какъ было дѣло. Это наши братья, Славяне! На что имъ дѣвка? Только хлопоты съ нею. Охъ, много такихъ цвѣтиковъ на свѣтѣ! Садитесь прясть, да ткать!