Прекрасное, красота, -- не в узко эстетическом, а в широко раздвинутом понятии социальной гармонии, -- с которою должен оперировать истинный художник, до сих пор было доступно пониманию немногих исключительных натур (Елена в "Красоте", Елисавета в "Навьих чарах"). Одинокие, разъединенные и, как следствие этого, слабые -- они не в состоянии преобразовать мир по волнующему их, пока еще интимному плану, и гибнут сами -- часто от одного нечистого взгляда, случайно упавшего на прекрасные, обнаженные тела их... "Мы, люди, -- говорит Елисавета, -- будем всегда на земле слабы, бедны, одиноки, -- но когда мы пройдем через очищающее пламя великого костра, нам откроется новая земля и новое небо, -- и в великом и свободном единении мы утвердим нашу последнюю свободу".
Эти немногие, но много обещающие слова открывают нам необъятные горизонты, огромные перспективы новой заманчивой жизни... Новая земля... новое небо, -- постараемся найти среди их "туманных очертаний" обещанный нам мост или светлые к нему врата.
Если автор "Творимой легенды" не ставит последнего знака на "всемирном костре", то может быть, еще мыслим какой-нибудь компромисс, какой-то неведомый нам прыжок из Царства Необходимости в Царство Свободы. Но что это за компромисс, что это за дьявольски-головоломный прыжок? -- вот вопросы, разрешения которых мы должны добиться.
Для того, чтобы впоследствии не пришлось нам возвращаться назад, -- да и заодно уж, чтобы читатель не имел повода обвинить нас в произвольности пущенного нами в оборот термина, -- укажем здесь на произведения Сологуба, где ярко выражены характерные черты "творимого".
Невыразимо трогателен совсем маленький рассказ "Обруч". Бедняк старик встретил однажды утром ребенка с матерью, забавлявшегося катанием обруча. Преследуемый светлым видением -- прообразом какой-то неведомой ему, благостной жизни, бедняк стал мечтать о создании подобной забавы. Дико стыдясь своих лохмотьев, пряча от людей сотворенную им мечту, он приходит по утрам в лес катать старый грязный обруч... В одно холодное утро старик простудился, слег и умер... Но на больничной койке его "утешали воспоминания, -- и он был ребенком, и смеялся, и бегал по свежей траве, под сумрачными древьями, и за ним смотрела милая мама".
В "Двух Готиках" один из мальчиков мечтает: "Как хорошо, что есть иная жизнь, ночная, дивная, похожая на сказку, другая, кроме этой дневной, грубой, солнечной. Как хорошо, что можно переселиться в другое тело, раздвоить свою душу, иметь свою тайну". И как ему жаль, как безвозвратно жаль своих творимых снов, когда обнаруживается грубая реальность. "Как жаль ночного, несбыточного сна! Ночной, милой жизни, и Селениты, и всего, чего нет и не было".
Холодным и враждебным кажется мир маленькому Сереже, стремящемуся "к звездам", -- в рассказе того же названия, -- мечтающему об их таинственном и мудром бытии. "Торопливо и радостно" бросается он, "оттолкнувшись ладонями от темной земли, к ясным звездам".
В сумерках жизни незаметно, почти бессознательно для самих себя увлекаются сын, а за ним и мать, игрой в "тени". "Грезы их ясны, -- радость безнадежно-печальна, и дико-радостна их печаль".
Очень ярко выражен элемент "творимого" в стихотворениях, обращаемых Сологубом к излюбленной им "Родине", к принимаемой им целиком -- с ее убожествами, тоскою, бледными красками, серыми полутонами...
Милее нет на свете края,