И там безмолвно и одиноко
Живи, мечтай и умирай.
Здесь уместно сделать оговорку, во избежание возможного смешения понятий творимого и сотворенного, творческого. Под первым мы разумеем потенциальную власть воли творящего над вещами, глиной, из которой он творит образы, идеи, самую жизнь, под вторым -- обычное комбинирование авторского материала.
В "творимом", безусловно, соучаствуют элементы мистического и фантастического. Без них невообразим полет, размах мечты. "В жизни должно быть невозможное", -- восклицает автор уже в "Тяжелых снах". "В нашем мире, -- цитирует Сологуб московский философский журнал, -- не может быть устранено все неясное". И дальше -- в "Навьих чарах": "Кто знает, сколько темного кроется за ясною улыбкою, из какой тьмы возникло цветение, внезапно обрадовавшее взор обманчивою красотою, красотою неверных земных переживаний". -- "Да, мы любим утопии, -- сознается герой "Навьих чар". -- Читаем Уэллса. Самая жизнь, которую мы теперь творим, представляется сочетанием элементов реального бытия с элементами фантастического и утопического".
Наряду с отрицанием мира в его настоящем аспекте мы находим у Сологуба и утверждение мира, как такового, чрез посредство я -- солипсическая теория, тесно связанная со всей философской концепцией автора. Я -- утверждает весь мир в самом себе:
Я -- Бог таинственного мира,
Весь мир в одних моих мечтах.
Поскольку это удается Личности, постольку она принимает, утверждает мир. Вне Я -- нет мира, нет ничего, не созданного им:
Я -- все во всем, и нет Иного,
Во мне родник живого дня.