За речью следует чтение бумаг, найденных при домашнем обыске у бухгалтера Матвеева. Бумаги эти писаны карандашом "для себя"... Матвеев, не обладающий хорошею памятью, записывал "на случай, ежели Иван Гаврилыч спросят", все свои деловые разговоры... Форму предпочитал он катехизическую, с вопросами и ответами:
В. Можно ли в отсутствие И. Г. учесть векселя Сафонова?
О. Иван Иваныч едва ли согласятся.
В. Протестовать их можно?
О. Да...
И все в таком же роде. Характерного много, но компрометирующего ничего. Матвеев охотно дает объяснение каждой бумаге... Говорит он складно, с искренностью в тоне и не забывая своих любимых: "мотивируя" и "это не входит в круг моих действий". Вообще на суде держит он себя лучше всех подсудимых; не подпускает свидетелям "экивок" и не отказывается от необходимых объяснений.
По прочтении его бумаг для публики наступает "большая неприятность" в образе экспертизы... Эксперты изучили скопинское дело "насквозь", но говорят такую тарабарщину, что дамочкам делается дурно. Из 500 человек публики экспертов понимает разве только одна пятисотая часть, да и то по теории вероятностей.
В их тарабарщине я ничего не смыслю, но от знатоков дела слышал, что экспертиза исполнена добросовестно и с знанием дела, несмотря на ее выходящие из ряда вон трудности. Гг. Кожевников, Зарубин и Романов каждый день завалены работой, а вопросам, предлагаемым на их разрешение, нет числа...
Следствие окончено, и теперь очередь за прениями.
<11. 4 декабря>