"Последний козырь" городского головы В. Овчинникова длиннее.
-- Я ужасно сожалею и страдаю, -- говорит он дрожащим голосом, -- что судьба поставила меня во главе городского самоуправления в то самое время, когда дела банка нельзя уже было поправить, а раскрыть злоупотребления у меня не хватило мужества! Здесь на суде меня упрекают в слезливости. И в самом деле смешно -- не маленький! Да что же делать! Ведь эту пытку несу я с 1877 года!
И в заключение он, рыдая, просит оправдания.
На следующий, пятнадцатый день говорит сам Рыков. Он просит позволения выйти на середину залы и стать за пюпитр защитника, чтобы иметь возможность "опереться".
Председатель соглашается. Рыков, сопровождаемый жандармом, становится за пюпитр и разворачивает перед собой кругом исписанные два-три листа бумаги. Он бледен и взволнован. Слово начинается обращением к суду и публике и клятвой, что он, каясь в своих преступлениях, будет говорить одну только сущую правду.
Банк создан им с благою целью, говорит он... Земледелие стало подниматься, город Скопин преобразился, торговля увеличилась... Но вся беда в том, что он слишком широко пустил кредит и увлекся.
-- Меня ничто не могло сдержать... Рязань была озабочена другим делом: она учитывала векселя в Скопинском банке... Министерство только советовало, а не приказывало, и проч.
У самого же Рыкова не хватило храбрости закрыть лавочку, в которой, по выражению г. прокурора, "обмеривали и обвешивали".
-- Прекративши дела банка, я должен был бы переступить через труп моего родного города. Если бы для уврачевания ран моих вкладчиков понадобилось бы мое сожжение, то я с восторгом взошел бы на костер и сам бы зажег его, но наложить руки на собственное детище я не в силах...
Он зовет в свидетели бога, что у него нет ничего, кроме "этого армяка, умирающей жены и нищих детей".