Продолговатые тени стали ложиться на аллею и нашу площадку…
Далекое кваканье лягушек, карканье ворон и пение иволги приветствовали уже закат солнца. Наступал весенний вечер…
— Посади Урбенина, — шепнул я графу. — Он стоит перед тобой, как мальчишка.
— Ах, сам я и не догадался! Петр Егорыч, — обратился граф к управляющему, — садитесь, пожалуйста! Будет вам стоять!
Урбенин сел и поглядел на меня благодарными глазами. Вечно здоровый и веселый, он показался мне на этот раз больным, скучающим. Лицо его было точно помято, сонно, и глаза глядели на нас лениво, нехотя…
— Что у нас новенького, Петр Егорыч? Что хорошенького? — спросил его Карнеев. — Нет ли чего-нибудь этакого… из ряда вон выдающегося?
— Всё по-старому, ваше сиятельство…
— Нет ли того… новеньких девочек, Петр Егорыч?
Нравственный Петр Егорыч покраснел.
— Не знаю, ваше сиятельство… Я в это не вхожу.