— Есть, ваше сиятельство, — пробасил всё время до этого молчавший одноглазый Кузьма. — И очень даже стоющие.
— Хорошие?
— Всякие есть, ваше сиятельство, на всякий скус… И брунетки, и баландинки, и всякие…
— Ишь ты!.. Постой, постой… Я теперь припоминаю тебя… Мои бывший Лепорелло, секретарь по части… Тебя, кажется, Кузьмой зовут?
— Точно так…
— Помню, помню… Какие же теперь у тебя есть на примете? Небось, всё мужички?
— Больше, известно, мужички, но есть и почище…
— Где ж это ты почище нашел? — спросил Илья, щуря на Кузьму глаза.
— На Святой к почтарю свояченица приехала… Настась Иванна… Девка вся на винтах — сам бы ел, да деньги надобны… Кровь во всю щеку и прочее такое… Есть и того почище. Только вас и дожидалась, ваше сиятельство. Молоденькая, пухлявенькая, шустренькая… красота! Этакой красоты, ваше сиятельство, и в Питинбурге не изволили видеть…
— Кто же это?