* * *

Первый кандидат на должность городского головы, экс-редактор и старшина мещанской управы И. И. Шестеркин хочет показать, что у него есть характер. На днях он выпил десять бутылок зельтерской воды и, пыхтя для пущей важности углекислотой, заявил:

-- Ежели, это самое, вы, господа лепортеры, в своих отчетах о засиданиях мещанского обчества будете неодобрительно обо мне отзываться, то я прикажу вас в засидания не пущать... Я вам покажу кузькину мать! Я человек, который с характером! Со мной, брат, шутки не шути, ежели хочешь жив быть! Не дыхни!

И это говорит... кто же? Бывший редактор, писавший в своей газете передовые! O tempora {О времена (лат.).} с двумя восклицательными знаками!!. Правда, в своих передовых он смешивал Ирландию с Исландией, Струсберга с Робеспьером, канализацию с колонизацией, швейцарцев называл швейцарами и Францию писал через "фиту", но все-таки в них сказывалась некоторая самостоятельность и свобода мысли... И это говорит человек, которого все мещане ставили по красноречию выше Плевако и Гамбетты!.. Правду сказал однажды издатель "России" полковник Уманец, читая благодарственный адрес, поднесенный ему сотрудниками: "Гм"... В этом коротком "гм" все было: и разочарование, и страх за человека, и зарождающаяся мизантропия. Говорят, что полковник так разгорячился этим адресом, что бросает издавать свою "Россию" и поступает куда-то в брандмайоры... Правда ли это? Но продолжаю о Шестеркине. Репортеры испугались его заявления, но в заседания все-таки ходят и о Шестеркине пишут. Везувия боятся, но ведь живут же возле него!

* * *

Г. Корш на своем театре приклеил вывеску: "Русский драмат: театр". Спрашивается, к чему тут двоеточие? Не есть ли оно тонкий намек на толстое двоевластие, царящее ныне в Русском театре? Кстати, о тонком и толстом... Нельзя ли роль Марьицы в "Каширской старине" отдать кому-нибудь потоньше?

* * *

По Москве ходит слух. В одном клубе буфетчик, или кто-то другой в этом роде, приготовляет восхитительный ликер, а этот ликер пьют важные особы. Туз, утомившись винтом, идет в надлежащую комнату, кокетливо разваливается на софе и "ну-ка, брат, ликерцу!" Все шло тихо, смирно до тех пор, пока двое акцизных не пришли и не составили акта... Мораль сей басни такова: так как ликер пили тузы, то акт порвали, а акцизным дали по шапке... Вот и все...

* * *

Есть в Москве три лишние вещи: журнал "Волна", музей Винклера и московский балет. Тому, другому и третьему пора уже, по всем правилам обмена веществ, уступить свои атомы другим организмам и улетучиться... Трудно сказать, для какой цели существует теперь наш балет. В Москве давно уже вывелись ценители и любители, евшие собак по икроножной части и умевшие смаковать каждое "па". Остались теперь одни только те, которые, если попадают в балет, то непременно случайно, а сидя в балете, смотрят на таланты колен, пяток и носков лениво, с зевками и с тем тупым онемением во взорах, с каким быки глядят на железнодорожный поезд. Обыкновенно же в балете не бывает и случайно попавших. В то время, когда на сцене г-жа Гейтен выделывает ногами тонкости и последние выводы своей балетной науки, зрительная зала бывает пуста и безлюдна. Кассир в это время читает "Рокамболя", капельдинеры храпят около пустых вешалок, в курильной, к великому горю любителей окурков, ни одного окурка... Говорят, не находят даже нужным зажигать большую люстру и освещать фойе. Никому не нужен балет, а между тем он поедает ежегодно сотни тысяч. Держится он по традиции, и эта традиция обходится дороже всякого новшества... Иногда починка старых часов стоит дороже, чем покупка новых.