7 О Неплюеве см. письмо No 80.
8 8 января 1900 г. состоялись выборы почетных академиков по Разряду изящной словесности в Академию наук -- при Отделении русского языка и словесности. Уведомление было послано Чехову 16 января (см.: П 9, 271, примеч. к письму No 3015).
9 Фото Меньшикова сохранилось в ТМЧ. Дарственная надпись -- от 19.1.1900 г. (См. с. 192 и вклейку между с. 192 и 193 наст. изд.)
10 Фото Л.И. Веселитской тоже хранится в ТМЧ. Дарственная надпись -- от 18 января 1900 г. (См. с. 191 и вклейку между с. 192 и 193 наст. изд.)
82. А.П. ЧЕХОВ - M.O. МЕНЬШИКОВУ
Ялта, 28 января 1900 г.
28 янв.
Дорогой Михаил Осипович, что за болезнь у Толстого, понять не могу1. Черинов ничего мне не ответил2, а из того, что я читал в газетах и что Вы теперь пишете, вывести ничего нельзя3. Язвы в желудке и кишечнике сказывались бы иначе; их нет, или было несколько кровоточащих царапин, происшедших от желчных камней, которые проходили и ранили стенки. Рака тоже нет. Он отразился бы прежде всего на аппетите, на общем состоянии, а главное -- лицо выдало бы рак, если бы он был. Вернее всего, что Л<ев> Н<иколаевич> здоров (если не говорить о камнях) и проживет еще лет двадцать. Болезнь его напугала меня и держала в напряжении. Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не люблю так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, -- не так страшно, так как Толстой делает за всех. Его деятельность служит оправданием тех упований и чаяний, какие на литературу возлагаются. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, наглое и слезливое, всякие шаршавые <так!>, озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться.
Чтобы кончить о Толстом, скажу еще о "Воскресении", которое я читал не урывками, не по частям, а прочел всё сразу, залпом4. Это замечательное художеств<енное> произведение. Самое неинтересное -- это всё, что говорится об отношениях Нехлюдова к Катюше, и самое интересное -- князья, генералы, тетушки, мужики, арестанты, смотрители. Сцену у генерала, коменданта Петропавл<овской> крепости, спирита, -- я читал с замиранием духа -- так хорошо! A m-me Корчагина в кресле, а мужик, муж Федосьи! Этот мужик называет свою бабу "ухватистой". Вот именно у Толстого перо ухватистое. Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом. Писать, писать, а потом взять и свалить всё на текст из Евангелия, -- это уж очень по-богословски. Решать всё текстом из Евангелия -- это так же произвольно, как делить арестантов на пять разрядов. Почему на пять, а не на десять? Почему текст из Евангелия, а не из Корана? Надо сначала заставить уверовать в Евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать всё текстами.
Я надоел Вам? Вот когда приедете в Крым, я буду Вас интервьюировать и потом напечатаю в "Новостях дня"5. О Толстом пишут, как старухи об юродивом, всякий елейный вздор; напрасно он разговаривает с этими шмулями.