Вы женаты! Не могу высказать, до чего это известие (в газетах) меня радостно взволновало. "Одинокому мир -- пустыня"2. Теперь Вы в оазисе. Дай же Вам Бог обоим счастья. Глубокоуважаемой, прелестной и доброй Ольге Леонардовне прошу передать мое крепкое, сердечное рукопожатие. И она, и Вы можете гордиться друг другом.
Прибавка 8 фунтов в неделю в Вашем весе тоже "весьма желательное явление". Легко высчитать, через сколько времени мы будем иметь удвоенного Чехова, утроенного и т.д. и как растолстеет от этого изящная литература. С гордостью вспоминаю, что еще несколько лет тому назад я настойчиво посылал Вас на кумыс3; я говорил Вам (со слов какой-то врачебной статьи), что год кумыса то же самое, что три года Италии. Остается терпеливо выдержать курс, и все будет прекрасно.
Ничего нового, сидя в этой глуши, не знаю. На днях в пансионе, где живут Лидия Ив<ановна> и Яша, был Кони и говорил, что "Жизнь" прекращена навсегда "четырьмя разбойниками"4, но в газетах я этого не читал. Если правда, то какое это в самом деле злодейство, и какое бессмысленное! Кто дал право четырем геморроидальным, выцветшим, вылинявшим чиновникам распоряжаться душой народа? Очевидно, сама эта душа, глупая, овечья -- не заслуживает лучшего.
Об учебной реформе слышал, что существует сильная партия за классицизм -- среди педагогического начальства, попечителей, директоров и пр., так что можно быть уверенным, что выйдет жалкий компромисс. Слышал, что желание Государя -- чтобы школа была национальной и легкой, что Анреп, высказавшийся за свободу школы, навлек на себя неудовольствие, что Гуревич говорил в комиссии похвальное слово Ванновскому за его идеи, но генерал возразил, что он своих идей не высказывал, а передает желание свыше. Приостановка "Нов<ого> вр<емени>" так поразила Суворина, что он снова заговорил о переселении за границу. Говорит, что его могут повесить в России, если захотят. Наказали за статью Никольского, почти официозную. И задело, не якшайся с министрами, не лебези на старости лет5.
Ваш коллега по Академии Кони живет здесь в Майоренгофе и по два раза в день берет теплые ванны. Не знаю, что это за лечение. По-моему, такой терапии не выдержали бы и слоны, а не только Кони. Мне Мержеевский прописал теплые ванны 26-28°, но я взял две (с солью) и бросил -- хуже. У меня престранная болезнь -- в левой части затылка. То совсем проходит, то в холодные дни опять начинает ныть. Не то ревматизм, не то разжижение мозга.
Если Вы посещаете благосклонным оком угол, занятый мною в подвале "Нов<ого> вр<емени>", то это меня и радует, и тревожит, как посещение богача! Боюсь, что меня скоро выживут из "Нов<ого> вр<емени>" -- придется искать другую ночлежку.
Познакомиться с Вашим братом сочту за радость, но где я его могу встретить? Не его ли я встретил у Суворина весной, мимолетно? С<уворин> представил нас, но сказал, что это "не тот" Чехов, и я счел его за однофамильца. Не его ли буквы "М. Ч."6? Выдающийся талант.
Лид<ия> Ив<ановна>, которая Вас столь высоко ценит, написала было Вам сама свои поклоны, но по разным причинам я уклонился от передачи ее записочки Вам. Передаю только ее сердечные поздравления и пожелания всего лучшего -- и Вам, и Ольге Леонардовне. Душевно Вам преданный
М. Меньшиков.
P.S. То, что я не приехал тогда в театр -- всецело на совести Толиверовой.