И он стал напряженно вглядываться в лицо каждой женщины и искать виноватой улыбки. Но -или он не умел читать на лицах, или же ни одна из этих женщин не чувствовала себя виноватою — на каждом лице он читал только тупое выражение обыденной, пошлой скуки и довольства. Глупые глаза, глупые улыбки, резкие, глупые голоса, наглые движения —и ничего больше. По-видимому, у каждой в прошлом был роман с бухгалтером и с бельем на пятьдесят рублей, а в настоящем нет другой прелести в жизни, кроме кофе, обеда из трех блюд, вина, кадрили, спанья до двух часов...
Не найдя ни одной виноватой улыбки, Васильев стал искать: нет ли умного лица. И внимание его остановилось на одном бледном, немножко сонном, утомленном лице... Это была немолодая брюнетка, одетая в костюм, усыпанный блестками; она сидела в кресле, глядела в пол и о чем-то думала. Васильев прошелся из угла в угол и точно нечаянно сел рядом с нею.
"Нужно начать с чего-нибудь пошлого, — думал он, — а потом постепенно перейти к серьезному..."
— А какой у вас хорошенький костюмчик! —сказал он и коснулся пальцем золотой бахромы на косынке.
— Какой есть... —сказала вяло брюнетка.
— Вы из какой губернии?
— Я? Дальняя... Из Черниговской.
— Хорошая губерния. Там хорошо.
— Там хорошо, где нас нет.
"Жаль, что я не умею природу описывать, -подумал Васильев. — Можно было бы тронуть ее описаниями черниговской природы. Небось, ведь любит, коли родилась там".