-- Ты моя жена уже полгода, но в твоей душе ни даже искры любви, нет никакой надежды, никакого просвета! Зачем ты вышла за меня? -- продолжал Лаптев с отчаянием. -- Зачем? Какой демон толкал тебя в мои объятия? На что ты надеялась? Чего ты хотела?
А она смотрела на него с ужасом, точно боясь, что он убьет ее.
-- Я тебе нравился? Ты любила меня? -- продолжал он, задыхаясь. -- Нет! Так что же? Что? Говори: что? -- крикнул он. -- О, проклятые деньги! Проклятые деньги!
-- Клянусь богом, нет! -- вскрикнула она и перекрестилась; она вся сжалась от оскорбления, и он в первый раз услышал, как она плачет. -- Клянусь богом, нет! -- повторила она. -- Я не думала о деньгах, они мне не нужны, мне просто казалось, что если я откажу тебе, то поступлю дурно. Я боялась испортить жизнь тебе и себе. И теперь страдаю за свою ошибку, невыносимо страдаю!
Она горько зарыдала, и он понял, как ей больно, и, не зная, что сказать, он опустился перед ней на ковер.
-- Довольно, довольно, -- бормотал он. -- Оскорбил я тебя, потому что люблю безумно, -- он вдруг поцеловал ее в ногу и страстно обнял. -- Хоть искру любви! -- бормотал он. -- Ну, солги мне! Солги! Не говори, что это ошибка!..
Но она продолжала плакать, и он чувствовал, что его ласки она переносит только как неизбежное последствие своей ошибки. И ногу, которую он поцеловал, она поджала под себя, как птица. Ему стало жаль ее.
Она легла и укрылась с головой, он разделся и тоже лег. Утром оба они чувствовали смущение и не знали, о чем говорить, и ему даже казалось, что она нетвердо ступает на ту ногу, которую он поцеловал.
Перед обедом приезжал прощаться Панауров. Юлии неудержимо захотелось домой на родину; хорошо бы уехать, думала она, и отдохнуть от семейной жизни, от этого смущения и постоянного сознания, что она поступила дурно. Решено было за обедом, что она уедет с Панауровым и погостит у отца недели две-три, пока не соскучится.
XI