Она и Панауров ехали в отдельном купе; на голове у него был картуз из барашкового меха какой-то странной формы.
-- Да, не удовлетворил меня Петербург, -- говорил он с расстановкою, вздыхая. -- Обещают много, но ничего определенного. Да, дорогая моя. Был я мировым судьей, непременным членом, председателем мирового съезда, наконец, советником губернского правления; кажется, послужил отечеству и имею право на внимание, но вот вам: никак не могу добиться, чтобы меня перевели в другой город...
Панауров закрыл глаза и покачал головой.
-- Меня не признают, -- продолжал он, как бы засыпая. -- Конечно, я не гениальный администратор, но зато я порядочный, честный человек, а по нынешним временам и это редкость. Каюсь, иногда женщин я обманывал слегка, но по отношению к русскому правительству я всегда был джентльменом. Но довольно об этом, -- сказал он, открывая глаза, -- будем говорить о вас. Что это вам вздумалось вдруг ехать к папаше?
-- Так, с мужем немножко не поладила, -- сказала Юлия, глядя на его картуз.
-- Да, какой-то он у вас странный. Все Лаптевы странные. Муж ваш еще ничего, туда-сюда, но брат его Федор совсем дурак.
Панауров вздохнул и спросил серьезно:
-- А любовник у вас уже есть?
Юлия посмотрела на него с удивлением и усмехнулась.
-- Бог знает, что вы говорите.