Лаптев сам побежал в столовую, взял в буфете, что первое попалось ему под руки, -- это была высокая пивная кружка, -- налил воды и принес брату. Федор стал жадно пить, но вдруг укусил кружку, послышался скрежет, потом рыдание. Вода полилась на шубу, на сюртук. И Лаптев, никогда раньше не видавший плачущих мужчин, в смущении и испуге стоял и не знал, что делать. Он растерянно смотрел, как Юлия и горничная сняли с Федора шубу и повели его обратно в комнаты, и сам пошел за ними, чувствуя себя виноватым.
Юлия уложила Федора и опустилась перед ним на колени.
-- Это ничего, -- утешала она. -- Это у вас нервы...
-- Голубушка, мне так тяжело! -- говорил он. -- Я несчастлив, несчастлив... но всё время я скрывал, скрывал!
Он обнял ее за шею и прошептал ей на ухо:
-- Я каждую ночь вижу сестру Нину. Она приходит и садится в кресло возле моей постели...
Когда час спустя он опять надевал в передней шубу, то уже улыбался и ему было совестно горничной. Лаптев поехал проводить его на Пятницкую.
-- Ты приезжай к нам завтра обедать, -- говорил он дорогой, держа его под руку, -- а на Пасху поедем вместе за границу. Тебе необходимо проветриться, а то ты совсем закис.
-- Да, да. Я поеду, я поеду... И сестреночку с собой возьмем.
Вернувшись домой, Лаптев застал жену в сильном нервном возбуждении. Происшествие с Федором потрясло ее, и она никак не могла успокоиться. Она не плакала, но была очень бледна и металась в постели и цепко хваталась холодными пальцами за одеяло, за подушку, за руки мужа. Глаза у нее были большие, испуганные.