-- Велика важность -- миллионное дело! Человек без особенного ума, без способностей случайно становится торгашом, потом богачом, торгует изо дня в день, без всякой системы, без цели, не имея даже жадности к деньгам, торгует машинально, и деньги сами идут к нему, а не он к ним. Он всю жизнь сидит у дела и любит его потому только, что может начальствовать над приказчиками, издеваться над покупателями. Он старостой в церкви потому, что там можно начальствовать над певчими и гнуть их в дугу; он попечитель школы потому, что ему нравится сознавать, что учитель -- его подчиненный и что он может разыгрывать перед ним начальство. Купец любит не торговать, а начальствовать, и ваш амбар не торговое учреждение, а застенок! Да, для такой торговли, как ваша, нужны приказчики обезличенные, обездоленные, и вы сами приготовляете себе таких, заставляя их с детства кланяться вам в ноги за кусок хлеба, и с детства вы приучаете их к мысли, что вы -- их благодетели. Небось вот университетского человека ты в амбар к себе не возьмешь!
-- Университетские люди для нашего дела не годятся.
-- Неправда! -- крикнул Лаптев. -- Ложь!
-- Извини, мне кажется, ты плюешь в колодезь, из которого пьешь, -- сказал Федор и встал. -- Наше дело тебе ненавистно, однако же ты пользуешься его доходами.
-- Ага, договорились! -- сказал Лаптев и засмеялся, сердито глядя на брата. -- Да, не принадлежи я к вашему именитому роду, будь у меня хоть на грош воли и смелости, я давно бы швырнул от себя эти доходы и пошел бы зарабатывать себе хлеб. Но вы в своем амбаре с детства обезличили меня! Я ваш!
Федор взглянул на часы и стал торопливо прощаться. Он поцеловал руку у Юлии и вышел, но, вместо того, чтобы идти в переднюю, прошел в гостиную, потом в спальню.
-- Я забыл расположение комнат, -- сказал он в сильном замешательстве. -- Странный дом. Не правда ли, странный дом?
Когда он надевал шубу, то был будто ошеломлен, и лицо его выражало боль. Лаптев уже не чувствовал гнева; он испугался и в то же время ему стало жаль Федора, и та теплая; хорошая любовь к брату, которая, казалось, погасла в нем в эти три года, теперь проснулась в его груди, и он почувствовал сильное желание выразить эту любовь.
-- Ты, Федя, приходи завтра к нам обедать, -- сказал он и погладил его по плечу. -- Придешь?
-- Да, да. Но дайте мне воды.