— Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?
— Да ты того... нечего тень наводить! Скажи-ка лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!
— Да вы в уме, барин? Здрасте... Дуру какую нашли... День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц живешь... при своем чае и сахаре, а кроме этих слов другой чести ни от кого не видишь... Я у купцов жила, да такого срама не видывала.
— Ну, ну... нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы твоего солдафона здесь не было! Слышишь?
— Грех вам, барин! — сказала Пелагея, и в голосе ее послышались слезы. — Господа образованные... благородные, а нет того понятия, что, может, при горе-то нашем... при нашей несчастной жизни... — Она заплакала. — Обидеть нас можно. Заступиться некому.
— Ну, ну... мне ведь всё равно! Меня барыня сюда послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне всё равно.
Товарищу прокурора оставалось только сознаться, что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к супруге.
— Послушай, Пелагея, — сказал он, — ты брала чистить мой халат. Где он?
— Ах, барин, извините, забыла вам положить его на стул. Он висит около печки на гвоздике...
Гагин нащупал около печки халат, надел его и тихо поплелся в спальню.