— Антоша, иди, тебя мамаша зовет, — обращается она к нему, а затем, по его уходе, говорит Павлу Егоровичу: — А у нас — чудеса, Павел Егорович. Нарочно пришла вам сказать… Вы бы ваших монахов хоть бы в комнату взяли, а то ведь срам: оба — выпивши и спят невесть где: один приткнулся в курятнике, а другой — в конюшне, прямо в стойле заснул…
— Не может быть?! — удивляется Павел Егорович. — Ведь у них на корабле сегодня всенощная…
— Вот вам и всенощная… Срам один только… Право, их бы в комнату взять… Не дай бог, кто увидит…
Нянька ушла, но через минуту является улыбающийся Антоша.
— Отец Феодосий и отец Филарет у нас на дворе всенощную служат, — говорит он.
— Не твое дело! Дурак! Пошел вон! — обрушивается на него отец и задумывается…
— За что же вы бранитесь? — обиженно протестует Антоша.
— Это враг рода человеческого над ними смущается и искушает их, а ты смеешься. У монаха на каждом шагу искушение. Почитай-ка жития святых отец, — так и узнаешь… Осуждать их нельзя и грешно.
По мере того как Антоша подрастал и входил в разум, торговля в лавке делалась для него все тяжелее и противнее. Под влиянием гимназии у него уже начинали появляться и другие понятия, и другие интересы. Начали постепенно пробиваться наружу и такие запросы, каких раньше не было. Потянуло к свободе, к самостоятельности и к защите своих прав. Все это совсем уже не вязалось с теми требованиями, которые предъявляли к нему отец и лавка.
А торговые дела Павла Егоровича не по годам, а уже по месяцам становились всё хуже и хуже. Явился конкурент, открывший такую же точно лавку на углу через дорогу и пустивший товар дешевле; и сам Павел Егорович нечаянно зарвался, закупив в кредит такую партию вина, какой он не мог продать и в десять лет; подошло еще что-то подобное же — и дела пошатнулись. Надо было искать какого-нибудь выхода. И этот выход был найден опять-таки в ущерб бедному Антоше…