— Ах ты, Навуходоносор! — хохотал заразительно весело Левитан. — Жаль, что я не портретист! Я бы тебя изобразил! Век бы ты помнил и…
— И ругал бы тебя! — подхватил Чехов. — Ты ведь однажды своим искусством нанес мне личное оскорбление! Помнишь?
— И не однажды, но многажды…
Однако когда фотограф изготовился и пригласил Чехова усесться перед аппаратом, у Антона Павловича опять на лице появилось то же напряженное и чуть-чуть высокомерное, надменное выражение. Все попытки Левитана заставить его изменить это натянутое выражение на более простое, на «домашнее», ни к чему не привели. Сделанный Дзюбою большой портрет положительно не удался. В следующий визит в фотографию Левитан уже и не называл Чехова иначе, как «местным Навуходоносором».
И, подтрунивая, допытывался у фотографа:
— Много ли карточек Чехова распродаете публике?
— Не говорите, — смеясь, запрещал Чехов. — Если узнает истину, он живопись бросит и сам здесь фотографию откроет, чтобы распродавать меня оптом и в розницу!
— А кто больше покупает? — продолжал допытываться Левитан.
Фотограф сказал, что за последнюю неделю куплены только две фотографии: одну взял какой-то заезжий священник, а другую приобрели две местные гимназистки.
По этому поводу опять разгорелась перепалка: Чехов уверял, что он всегда пользовался большими симпатиями духовенства и учащейся молодежи, а Левитан в тон ему твердил, что если, может быть, батюшка и купил фотографию «с благими намерениями», — в крайнем случае пошлет при доносе на недостаточную благонадежность Чехова, — то гимназистки уж явно собираются с портретом выкинуть какую-нибудь пакость.