— Сделайте мне, М. К., большое одолжение. Прав на это одолжение с вашей стороны я не имею никаких. Если откажете — не обидите меня, но очень и очень огорчите…
— Слушаю!
— Сюда приезжает старик Суворин. Если можно, не печатайте об этом ничего. Не разругайте его!
Обращение Чехова, признаюсь, меня удивило: суть в том, что, зачастую расходясь радикально с «Новым временем» и иной раз пускаясь с ним в полемику, я никогда не затрагивал лично А. С. Суворина и, напротив, к нему лично относился с исключительным интересом, чтя в нем огромную организаторскую силу и большой талант. Это я и высказал Чехову.
— Да, да! Вы правы! — как будто обрадовался Чехов. — О старике мы с вами еще поговорим! А что я вас предупредил, — так ведь это — на всякий случай! Вон у вас этот, как его… Ну, тот, который напоминает похоронные дроги, поставленные оглоблями вверх…
— Дубичинский?
— Ну да, Дубичинский! Он ведь «лихой наездник». Возьмет да и восприветствует старика Суворина по-своему! И ведь если бы это было идейно! А то ведь просто — ради красного словца обложит. А старик, хоть и стреляная птица, — огорчится. А мне очень и очень не хотелось бы его огорчать! Бог с ним!
Несколько дней спустя я был у Чехова, и он завел снова разговор о Суворине.
— Мы с ним были большими друзьями! — говорил Чехов. — Потом мы разошлись. Расхождение началось с несчастного дела Дрейфуса, по отношению к которому, по моему мнению, «Новое время» заняло ошибочную позицию. За последние годы между мною и Сувориным осталось уже мало общего. Но все-таки — это воспоминания молодости. Я чувствую себя очень обязанным Суворину. Пусть на него собак вешают. Пусть на него возлагают ответственность за то, в чем его личной вины очень мало, что является коллективным грехом. Но все же «старая любовь», говорят, «не ржавеет». И я до могилы не смогу относиться безразлично к Суворину.
Дальше Чехов горячо заговорил о положительной роли Суворина в русской жизни.