В середине моего доклада Савва привстал на колени и сказал, как всегда, с хитрецой:
— Знаете что? Я завтра утром уеду осматривать именье, а Чехова подброшу вам. Вы его тут займите. Вам будет интересно!..
Помолчал и, почесывая острием карандаша коротко остриженный седеющий затылок, уныло прибавил:
— Скучно ему со мной! И зачем я его сюда затащил?!
III
Неожиданно для себя я оказался глаз на глаз с Чеховым, вдвоем в огромном пустом доме. Дядя Костя уехал с Морозовым, а домашних своих он еще загодя отправил к родственникам, чтобы они, как он выразился, «не портили здесь пейзажа».
Чехову было со мной еще скучнее, чем с Морозовым.
Стояла африканская жара, без ветерка, без прохлады даже ночью. Чехов, изнывая от зноя, бесцельно слонялся по парку, черный среди его белых колонн, давил тростью червяков, читал в садовой беседке приложения к «Ниве» и каждый час справлялся у горничной, нет ли телеграммы из Москвы, где он оставил больную жену. Его томило безлюдье, безделье и кашель.
Вероятно, в этот именно день он написал Вл. И. Немировичу-Данченко:
«Пишу тебе сие черт знает откуда, из северной части Пермской губернии. Если проведешь пальцем по Каме, вверх до Перми, то уткнешься в Усолье, так вот я именно возле этого Усолья… Жизнь здесь серая, неинтересная, и если изобразить ее в пьесе, то слишком тяжелая».