В ткань художественных произведений писателя последних лет вставлены и более радикальные социальные требования, вроде «Главное — перевернуть жизнь, а все Остальное не нужно». («Невеста» — 1903 г.) или: «Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет уже близко и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25–30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый» (слова Тузенбаха в «Трех сестрах» — 1901 год).
Наличие этих высказывании говорит о том, что Чехов был не только либеральным культурником, умеренным прогрессистом, но что идеологические воззрения Чехова последних лет характеризуются тем «бессознательным смешением демократических и примитивно-социалистических идей», которое Ленин наблюдал в предреволюционные годы у разночинной интеллигенции с «совершенно неустановившимся миросозерцанием», (см. его статью «Задачи революционной молодежи» 1903 г.).
Таганрогская литературная газета, май 1935 г.
О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВА[2] «ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ»
(из воспоминаний)
Чехов последних шести лет — таким я знала его: Чехова, слабеющего физически и крепкого духовно. — Чехова, как-то необыкновенно просто, мудро и красиво относившегося к разрушению своего тела из-за того, что «бес вложил в меня бацилл».
Впечатление этих шести лет Чехова — какого-то беспокойства, метания, — точно чайка над океаном, не знающая куда присесть: смерть отца, продажа Мелихова, продажа своих произведений Марксу, покупка земли под Ялтой, устройство дома и сада, и в то же время сильное тяготение к Москве, к новому, свежему, театральному делу; метание между Москвой и Ялтой, которая казалась уже тюрьмой; женитьба, поиски клочка земли недалеко от трогательно любимой Москвы и уже почти осуществление мечты, — ему разрешено было врачами провести зиму в Средней России, — мечты о поездке по северным рекам, в Соловки, в Швецию и Норвегию, в Швейцарию, и мечта последняя и самая сильная, уже в Шварцвальде, в Баденвейлере, перед смертью — ехать в Россию через Италию, манившую его своими красками, соком жизни, главное, музыкой и цветами, и все эти мечтания, все мечты были прикончены 2-15 июля его собственными словами: «Их стербе» («Я умираю»).
…Мы увиделись впервые и познакомились 9 сентября 1898 г. — знаменательный и на всю жизнь незабываемый день. Никогда не забуду ни той трепетной взволнованности, которая овладела мною еще накануне, когда я прочла записку Владимира Ивановича о том, что завтра, 9 сентября, А. П. Чехов будет у нас на репетиции «Чайки», ни того необычайного состояния, в котором шла я в тот день в Охотничий клуб на Воздвиженке, где мы репетировали, ни того мгновения, когда я в первый раз стояла лицом к лицу с А. П. Чеховым.
И все мы были захвачены необыкновенным, тонким обаянием его личности, его простоты, его неумения «учить», «показывать». Не знали, как и о чем говорить… А он смотрел на нас, то улыбаясь, то вдруг необычайно серьезно, с каким-то смущением, пощипывая бородку и вскидывая пенсне… Недоумевал, как отвечать на некоторые вопросы, а мы-то думали, — вот приедет автор и откроет нам все тайны, как надо играть «Чайку». Он отвечал как-то неожиданно, как будто и не по существу, как будто и обще, и мы не знали, как принимать замечание, — серьезно или в шутку. Но так казалось только в первую минуту, и сейчас же, подумав немного, чувствовалось, что это сказанное как бы вскользь замечание начинала проникать в мозг и душу, и от едва уловимой характерной черточки начинала вырастать вся суть человека. И с этой встречи начал медленно затягиваться сложный узел моей жизни.
Зимой 1898–1899 г. мы сыграли «Чайку» с большим успехом и весной показывали пьесу автору, приехавшему снова в Москву. Большой успех «Чайки», знакомство с Чеховым, радостное сознание, что у нас есть «свой», близкий нам автор, которого мы нежно любили, — все это радостно волновало нас.