Только весною схоронили сына-гимназиста, умершего от чахотки, а теперь, когда Симов вернулся со службы, его встретила заплаканная жена и объявила ему, что когда она переодевала сегодня четырехлетнюю Соню, то заметила у нее на спинке горбик. Симов испугался и стал креститься. Затем он начал хвататься то за один предмет, то за другой, и кончил тем, что сел в кресло и в бессилии опустил руки.
-- Бедная, бедная Соня! -- воскликнул он. -- Как мы с тобой, Лиза, виноваты!
И ему припомнилось, как вот уже четвертый месяц его теперь единственная Соня, из резвого ребенка превратилась вдруг в бледную, вялую девочку с печальными глазками, не позволявшую себя ни тискать, ни поднимать... Объясняли это тоской по брате, а теперь понятно все.
-- Господи! -- повторял Симов. -- Ну, за что, за что такое испытание! Чем бедная Сонька виновата!
Жена положила голову на локти и по тому, как вздрагивали ее плечи, можно было судить, что она тихо плакала.
-- Вот она проклятая наследственность! -- вскочил вдруг Симов и сжал кулаки. -- У меня умерли от чахотки брат и мать, у тебя вечный кашель и то и дело болят зубы. Мы не имели права рождать детей! Спохватились, да поздно...
-- Быть может, за то Бог и наказывает, -- сказала мать, -- что спохватились...
Пришла Соня с гулянья и, когда с нее снимали пальто, морщилась и пожималась. Бледная, худенькая, она подошла к отцу, он взял ее на руки, но она расплакалась и нужно было спустить ее на пол.
После обеда послали за доктором. Он осмотрел ребенка, помял опухоль на позвонке так, что в ней осталась от давления ямка, и в общем не сказал ничего.
-- Что ж делать? -- вздохнул он. -- С этим нужно теперь считаться... Мы оденем барышню в корсет, но главное -- подальше от серого петербургского неба и в Крым, в Крым, в Крым... Да, да, да... Главное -- теплый климат. Когда еще я был коллежским советником, я сам потерял ребенка благодаря серому небу... Да, да, да...