Он получил в прихожей деньги за эту фразу и уехал, и теперь перед Симовыми выяснился весь ужас их положения. Девочка останется горбатой навсегда. Корсет только избавит ее от лишних страданий, и если доктор советовал теперь Крым, то, вероятно, только для того, чтобы хоть что-нибудь посоветовать. Но как поехать в Крым? Теперь осень, сезон в разгаре, все так дорого, Симов не может уехать в отпуск и придется жить на два дома. А где для этого взять средств?
Но каковы бы ни были денежные затруднения, необходимо было решать вопрос и, взявши в месте службы пособие в пятьсот рублей, Симов отправил жену, дочь и няньку в Крым, а сам остался в Петербурге один. Уезжали ночью. Соня уже спала на руках у няни и, прощаясь с женой, Симов почувствовал, как вдруг что-то подходило ему к горлу, и что вот-вот он сейчас расплачется, как ребенок. И ему захотелось схватить Соньку на руки, и сжать ее в объятиях так крепко, чтобы захрустели ее косточки. Ему казалось, что он прощается с нею навсегда.
-- Оставь ее, пусть спит... -- сказала Лизавета Ивановна.
Он поцеловал Соню в щечку, поцеловался с женой и вышел из вагона.
Дома ему показалось так пусто-пусто... Шел дождь, в верхней квартире играли на фортепиано и в открытую форточку доносился с улицы шум, хотя квартира и выходила окнами во двор. Вот кроватка покойного Петра, которую уже четыре месяца не выносили из детской в угоду Лизавете Ивановне, любившей над нею поплакать, а вот и кроватка Сони. Бедное дитя!
Симову хотелось есть, но идти в ресторан или в люди не было охоты, да и не такое было настроение. Он вскипятил на спиртовке воды и напился чаю. Всю ночь затем он плохо спал, видел почему-то дурные сны, нервничал и много думал о Соне и ее горбе. И когда наступило утро, он обрадовался ему, поднялся чуть свет и долго проходил взад и вперед по комнатам. Потом отправился на службу,
-- Скверно, скверно... – повторял он дорогой. -- Мы не имели права рождать детей!..
Вечером он шел со службы по Невскому, и долго заглядывал в окна магазинов. Вокруг него шумела жизнь, спешили прохожие и ехали экипажи. И во всей этой массе людей не было ни единой души, с которою у него было бы хоть что-нибудь общее или которой было бы до него дело.
"Как это странно" -- улыбался он. -- "Вот мы все здесь толчемся, спешим, снимаем шляпы при встрече, но какие мы все в сущности враги! Попробуй я попросить сейчас у кого-нибудь из прохожих участия в том, что у меня умер сын или заболела дочь, как бы это показалось всем диким и неуместным! Или вот эти магазины, весь этот гостиный двор... Как мало в них товаров, которые действительно нужны. И если любовь измеряется участием и полезностью, то как мало здесь любви!"
И он продолжал медленно идти домой, останавливаясь перед окнами магазинов и от нечего делать подолгу разглядывая совершенно не интересовавшие его предметы: ему не хотелось домой.