-- Фу, какие нехорошие мысли!

Симов несколько раз перекрестился и, соскочив с кровати, забегал взад и вперед по комнате.

-- Господи, прости меня и помилуй! -- прошептал он.

Настало утро.

Проведя бессонную ночь, уставший ходить взад и вперед и полный страха потерять Соню, он вышел на улицу. По-прежнему туда и сюда стремились пешеходы и по-прежнему всем им было очень мало до него дела. Все эти тысячи, десятки тысяч отцов и матерей, которые с ним теперь встречались и у которых, быть может, было так же тяжко на душе, как и у него, вместо того, чтобы подать друг другу руку и пожалеть, шли теперь каждый своей дорогой. Неужели же люди собираются в города, поселяются сотнями в одном и том же доме только для того, чтобы оставаться чужими и не объединяться в общем несчастье? И вот теперь Симов идет, чтобы получить отпуск и добыть на дорогу денег. Он наперед знает, как отнесутся к нему на службе и как придется ему доставать эти деньги. Э, да что служба или ломбард! А этот извозчик, который смотрит на него как на врага, и готов запросить с него чуть не вдвое, а эти лавки и магазины, в которых так красиво выставлены товары и в которых так и глядят, как бы лишнее запросить или негодное подсунуть? А эти дома-гиганты, в пять-шесть этажей, в которых люди сознательно выводят окна в узенький, мрачный, как колодезь, двор, чтобы лишить таких же людей, как они, воздуха и света, т. е. того, что дал им сам Господь?.. И, кто знает, быть может, горб у Соньки именно потому и образовался, что всю жизнь прожили в квартире с окнами во двор?

"Какой абсурд -- подумал Симов. -- "Любовь в браке -- и больные дети, любовь к ближнему -- и насилие и обман..."

Отпуск Симову дали только на две недели, точно заранее знали, что болезнь Сони окончится именно в этот срок. Он отправился в ломбард, заложил там золотые часы и поехал в Крым.

...Москва, Курск, Севастополь -- все это промелькнуло перед ним, как во сне. Хорошо запомнил он только одну железнодорожную будку, попавшуюся ему на пути. Около будки росли деревья, было много цветов, стояли грядки с зеленью и капустой и между ними возвышались, выкрашенные в яркие краски, ульи. Двое розовых, толстеньких детей, качались на качелях, ходили куры и гуси, а немного поодаль, привязанный к веревке, бегал вокруг кола пестрый теленок, испугавшийся поезда. Вся эта картина только мелькнула у Симова перед глазами, но точно в фотографической камере моментально запечатлелась в его мозгу навсегда. Ему показалось это счастьем на земле, тем счастьем, когда у человека есть все, что ему надо, и больше нечего желать, и когда ему более уже не нужно быть несправедливым для того, чтобы наслаждаться жизнью, а чтобы начать жить справедливо, не нужно ломать свою жизнь.

На третьи сутки, вечером, Симов приехал в Ялту. На пристани его никто не встретил и когда он ехал на извозчике к своим, то горы хмурились, шел дождь и было очень грязно. Его семья снимала две комнаты и было дико, что не было прихожей и двери выходили прямо на улицу.

-- Ну, здравствуй... -- сказал он, подходя к жене, на которой не было лица.