Он спустился к самой воде озера и сел на камень. У его ног плескались волны, на него издалека смотрели Альпы и на душе было тепло и хорошо. Так он просидел более часу, ни о чем не думая и ничего не желая, и затем побрел пешком в Монтре. И когда он сидел потом в Монтре и ожидал парохода на Лозанну, мимо него вдруг прошли седая дама с черными бровями и та девушка, которая так его заинтересовала в Шильоне. Обе они были уже в других костюмах и куда-то спешили.
Касьянов узнал их, в первую минуту не знал, как поступить, а затем отправился вслед за ними. Они разговаривали по-английски и, не замечая, что он следует за ними, продолжали идти по набережной, пока не дошли до большого магазина, в который и вошли. Он походил около этого магазина, но они долго из него не выходили, ему стало неловко и он перешел к другому; когда же он вернулся обратно, то их уже там не было.
Пришел пароход, он сел на него и к вечеру был уже в Лозанне.
Затем он продолжал свое путешествие и через два месяца был уже в России.
И перед ним снова потянулись чахлые леса, нескончаемые равнины и полуразвалившиеся деревни. И после заграницы в России показалось ему еще серее, чем было прежде и так вдруг захотелось, чтобы в эти убогие избы с их маленькими окнами проникло побольше света и чтобы эта просторная земля производила то, что ей завещано от Бога! И вся эта великая страна представилась ему рабом, зарывшим в землю свой талант и не могущим откопать его и, как Шильонский Бонивар, угрюмо, в полутьме, ходящим на цепи вокруг одного и того же безмолвного столба.
II.
Усадьба Касьянова находилась в глуши, далеко от станции железной дороги и на двадцать верст вокруг не было ни одного соседа, так как все они жили кто в Петербурге, кто в Москве. Возвратившись из заграницы, Касьянов попал прямо к самому разгару работ и в первое время ему некогда было скучать одному и он даже не замечал своего одиночества. Когда же в августе пошли дожди и стало рано вечереть, то часы стали казаться ему годами и его снова потянуло к людям, в город или опять заграницу.
-- Неужели же я не выживу здесь? -- спрашивал он себя с беспокойством и самая мысль о поступлении в суд или на службу казалась ему страшной.
И он старался бодриться, забирал себя в руки и все-таки, несмотря, на массу дела, ранние вечера наводили на него тоску и едва он возвращался к себе домой, как целыми часами прохаживал затем взад и вперед по комнатам и не знал, куда деваться от скуки.
30-го августа, в день своих именин, он взял ружье и без собаки отправился побродить по лесу. Было тепло, пасмурно и тихо, как бывает только в августовские дни, пожелтевшие деревья стояли неподвижно и все в природе было полно того чувства кроткого прощания с жизнью, с которым умирают начинающие уже мыслить дети. Касьянов долго ходил по кустарникам вдоль большой дороги, прошел Ковригинский лес и, выйдя на бугорок, по которому росли свеженькие молодые сосны, лег на спину, подложил под голову руки и стал смотреть на небо. Далеко летели журавли и жалостно кричали и от их крика что-то шевельнулось у него в груди: точно он навеки прощался с дорогими людьми. Затем он заснул.