Что касается достоинства человеческих чувств, то я лично убедился в его высокой, истинно христианской душе. Не могу забыть, как однажды спросил его о смерти Егора Богдановича Пранга, с которым он так долго ездил на все охоты. Федот вместо ответа сначала зарыдал, как ребенок и долго не мог овладеть собою, чтоб передать мне всю скорбь и братскую память к человеку, покончившему самоубийством в припадке давно угнетавшей его меланхолии. Каждое слово Федота было проникнуто искренней любовью, уважением и неподдельной дружбой к этому доброму человеку.
После смерти Пранга Федот сам захворал не на шутку, долго не мог оплакать эту потерю и от постоянной мысли о таком тяжелом событии, которое он предвидел и всеми силами старался предотвратить, дошел до болезненной галлюцинации и сам чуть-чуть не отправился в царство теней. Только серьезные меры жены Федота спасли его от ранней смерти. Трудно верить тому, что рассказывает Федот про свои видения не только во время сна, но даже в часы бодрствования. Это тяжелое состояние, продолжавшееся несколько месяцев, заразительно подействовало и на жену Федота, так что и она стала видеть облик покойного патрона своего мужа, но как умная женщина, вовремя приняв меры, помогла себе и своему совсем осунувшемуся мужу.
Вот уже после смерти Пранга прошло более десяти лет, но и теперь стоит только спросить Федота об этом печальном событии, как он тотчас заговорит в нос и невольные слезы побегут по щекам этого доброго человека, так искренне помнящего своего барина-друга.
Ни одна облавная охота в Барнауле не устраивается без Федота. Тут он главный распорядитель или лучше сказать советчик и деятель по части облавы. Федот находит загонщиков, подводы, покупает харчи для людей, распоряжается угощением, самым ведением загонов, нередко постановом стрелков, - голос Федота начинает и заканчивает облаву.
Трудно верить, чтобы человек в таких преклонных летах был настолько подвижен, неутомим и крепок силами. Например, на чучелиной охоте Федот, как ямщик, довезет охотников на место, сделает балаганы и отправляется верхом в загон тетеревей; а чучела ставит на присадку так искусно и ловко на самые высокие деревья, что иногда страшно смотреть на этого старика, когда он, как искусный акробат, хватается за сучки, перебирается по ним все выше и выше и иногда висит на одних руках высоко над землею. В искусстве подгонять к балаганам птицу Федот настоящий виртуоз; он никогда не ошибется в расчете и не прозевает, если раненая тетеря отлетит на сторону.
Словом, Федот Спиридонович по своей умелости, распорядительности, честности и веселому характеру незаменимая личность для многих охотников нашего барнаульского кружка.
Когда Федот, еще в молодых годах, был в тайге, на Царево-Николаевском золотом прииске, по речке Федоровке, впадающей в реку Артон, то находился в услужении у пристава Осипа Андреевича Пазникова, известного силача и зверового охотника. Надо заметить, что этот Пазников обладал такой невероятной силой, что, например, бычачьи кожи протыкал большим пальцем, как бумагу, а живых быков и лошадей уносил на себе, как телят, и был очень крутого нрава, что грозило опасностью, особенно тогда, когда этот зверь кутил запоем иногда по несколько недель сряду. Но и тут Федот вышел целым, умея угождать своему господину. Однажды летом Пазников поехал промышлять на "Голец", куда во время жаров удаляются от комаров и овода почти все звери. У Осипа Андреевича были замечательные зверовые собаки, которые не трусили медведей и, останавливая их, давали хозяину возможность бить из винтовки.
Взобравшись высоко на "Голец", Пазникову попалась громадная медведица. Взятая им на пробу большая собака тотчас бросилась на зверя без всякой осторожности, но получила такую оплеушину, по выражению Федота, что "кумельгой" отлетела на несколько сажен и бросилась без памяти в тайгу, так что ее и впоследствии нигде отыскать не могли. Тогда, в нужный момент маленькая лайка, остановив зверя, дала возможность Пазникову убить медведицу. Медвежата, уже с большую собаку, побежали наутек, но другие собаки остановили их и прижали к каменистой россыпи. Пазников, бывший "на взводе", не стал "мараться" охотой на них, а приказал бывшему с ним Федоту порешить их.
Возражать не представлялось возможности - и вот Федот с одним топором пошел скрадывать медвежат, отбивающихся лапами от освирепевших собак. Ему удалось убить обоих обухом по переносью так удачно, что при всем его страхе не вышло никакой борьбы с молодыми зверями. Но все дело в том, что Федот и теперь не может хладнокровно вспомнить те моменты, когда медвежата, получая удары от его топора, ревели, "как ребята", таким жалобным воем, как бы плачем, что у него вывернуло всю душу и сердце, - так что он заплакал; но его грозный командир назвал за это Федота чем-то хуже, чем бабой, и велел тащить к лошадям еще бьющихся в агонии животных, которых теребили собаки.
Кстати сказать, я знал в Томске одного страстного охотника г. Танара, который лично рассказывал мне, что он, убив на своем веку несколько медведей, перестал на них охотиться потому только, что однажды на берлоге, застрелив большую медведицу, увидал двух небольших медвежаток, которые выползли из теплого гайна*, взобрались на бездыханную уже мать и затянули такой раздирающий душу дуэт, что он тут же заплакал, бросил на снег штуцер и дал себе слово более не ходить за медведями на берлоги. Он уверял, что концерт осиротевших животных был так грустно ужасен и так походил на плач горюющих детей, что он растерялся, заткнул уши и, убежав от берлоги, не знал, что делать с медвежатками... Этот мотив скорби так врезался в его душу, что, при подобном плаче детей, он невольно вспоминал мохнатых сироток на трупе своей матери и снова подтверждал данное себе слово.