«Татарчонок», — решает она. И почему-то ей хочется сделать ему что-нибудь еще.
Шурка возвращается к столу, отрезает хлеба и спешит сунуть ему в холодную ручонку.
— Чего-же ты без шапки то? — спрашивает.
— Потерял.
— Так ведь холодно, небось, — соображает она вслух.
Потом приходит к какому то выводу, возвращается в махонькую комнатушку за кухней, роется некоторое время в стоящих там картонках и выносит старую, летнюю детскую фуражку. Нагоняет татарчонка уже в конце корридора, надевает фуражку ему на голову и решает:
— Все же теплее будет.
Раздумчивой походкой идет к самовару, молча запихивает в нее горящую лучину и начинает приводить себя в порядок.
Все сделано. Шурка ждет мать, чтобы при ней напиться чаю и уйти.
И все молчит. Пододвинувшиеся к носу брови и надутые губы показывают, что Шурка думает и о том, что хлеба делается мало, и о том, что где-то его совсем нет, что там люди умирают с голоду, что там едят людей…