ПОВѢСТЬ.
I.
Весеннее солнце только что глянуло на просѣки старой осиновой рощи сельца Луговинъ, и разомъ брызнуло во всѣ стороны пукомъ лучей, по мелкой еще листвѣ деревьевъ, на сложенныя саженями порубки, по росистымъ лугамъ и золотымъ пажитямъ и засыпало окрестность косыми тѣнями. По большой дорогѣ, вдоль опушки, вороной иноходецъ, переваливаясь съ боку на бокъ, мчалъ небольшой кабріолетъ съ двумя сѣдоками. Одинъ изъ нихъ пожилой мущина съ полнымъ, румянымъ лицомъ, занималъ болѣе двухъ третей экипажа и все еще не могъ совершенно подобрать полы своего чернаго плаща; лысое темя его такъ и залоснилось, отразивъ солнце, когда онъ снялъ шляпу, поравнявшись съ небольшою деревянною церковью, полуспрятанною въ зелени березъ. Спутникъ его, несмотря на все желаніе, не могъ послѣдовать его примѣру: руки его были заняты возжами, а самъ онъ, въ потертомъ армячкѣ, все жался къ краю экипажа, рискуя слетѣть на сторону. Свернувъ отъ церкви вправо, на широкій проспектъ, они еще шибче пустили коня къ усадьбѣ Петра Алексѣевича Луговскаго, виднѣвшейся въ концѣ аллеи. Бѣлый двухъэтажный домъ помѣщика только фасадомъ выдавался изъ темной зелени сада, расположеннаго на отлогомъ берегу рѣки, а на той сторонѣ ея, нагорной, виднѣлись новенькія избы крестьянъ съ бѣлыми и красными тесовыми крышами. Плотный господинъ съ наслажденіемъ потягивалъ утренній воздухъ и тонкій букетъ цвѣтника; на крыльцѣ онъ съ разстановкой понюхалъ табаку, сбросилъ на руку плащъ и вошелъ въ домъ съ самою плѣнительною улыбкой, свидѣтельствовавшею о завидномъ расположеніи духа и полномъ довольствѣ жизнью, собой и всѣмъ на свѣтѣ; ровною, не спѣшною походкой, слегка закинувъ голову назадъ, отчего фракъ еще лучше охватилъ его солидную фигуру, прошелъ онъ богато убранныя залу, гостиную, вступилъ въ кабинетъ, далъ знать о своемъ присутствіи тихимъ кашлемъ и нѣсколько офиціально склонилъ голову.
У стола, заваленнаго кипами книгъ и бумагъ, сидѣлъ помѣщикъ, мущина лѣтъ тридцати, очень красивый собою, хотя на блѣдномъ лицѣ его, отличавшемся болѣе женскими чертами. легко было видѣть отпечатокъ сильнаго душевнаго страданія: не смятая постель указывала на ночь проведенную безъ сна, бѣлокурые волосы лежали въ безпорядкѣ, а въ безпокойныхъ голубыхъ глазахъ шевелилось тревожное ожиданіе чего-то такого, что, казалось, должно было рѣшить его участь. Онъ такъ и кинулся навстрѣчу вошедшему, схватилъ его за руку и потащилъ къ двери въ слѣдующую комнату, не здороваясь, не сказавъ гостю ни слова, кромѣ болѣе выразительнаго чѣмъ яснаго возгласа: "Боже мой, насилу-то! какъ долго!"
-- Ну, зачѣмъ? зачѣмъ? укоризненно произнесъ тотъ.-- Зачѣмъ такъ волноваться? Я сдѣлаю все, что будетъ отъ меня зависѣть...
И съ этими словами какъ-то бокомъ проскользнулъ въ дверь, осторожно притворивъ ее за собою.
Луговскій облокотился на столъ и машинально обрывалъ кисти своего цвѣтнаго шлафрока; время отъ времени въ сосѣдней комнатѣ слышался слабый, болѣзненный стонъ; каждый разъ при этомъ Луговскій вздрагивалъ, хватался за голову, подходилъ торопливыми шагами къ двери, но тамъ уже все смолкало, и онъ въ отчаяніи возвращался на прежнее мѣсто; такъ прошло болѣе часу...
-- Боже мой! вырвалось у него вслухъ.-- Ужь хоть бы одно что-нибудь!
Немного спустя, за дверью раздался мучительный крикъ, потомъ слабый дѣтскій плачъ... Въ дверяхъ показался пріѣзжій господинъ, взялъ Луговскаго подъ руку и отвелъ къ окну.
-- Ради Бога, докторъ, скажите скорѣе, жива ли она? вскричалъ Луговскій, устремивъ на вошедшаго тревожный взглядъ.