-- Вопервыхъ, говорите тише, произнесъ докторъ, съ разстановкою,-- вовторыхъ, позвольте поздравить васъ съ сыномъ, славнымъ, здоровенькимъ мальчикомъ.
-- Жена, жена, что съ нею? Могу ли я ее видѣть?
-- Побольше терпѣнія, продолжалъ докторъ съ убійственнымъ хладнокровіемъ,-- жена ваша очень слаба и свиданіе съ вами потрясетъ ея нервы, это можетъ окончиться дурно....
-- По крайней мѣрѣ, есть ли надежда? говорилъ Луговскій задыхаясь отъ волненія.
-- Она плоха, очень плоха, продолжалъ тотъ все также равнодушно,-- но мы еще посмотримъ.
-- Докторъ! ради всего что вамъ дорого, идите къ ней, спасите ее, я отдамъ половину моего состоянія, шепталъ Луговскій почти вталкивая доктора въ сосѣднюю комнату, откуда все еще слышались слабые стоны.
По уходѣ доктора, Петръ Алексѣевичъ подошелъ къ окну, и прислонясь къ стеклу, нагрѣтому лучами солнца, долго оставался въ тяжеломъ раздумьи, не замѣчая даже, что яркое солнце жгло его открытый лобъ, а крупныя слезы, одна за другой, такъ и катились по блѣднымъ щекамъ его. Черезъ нѣсколько времени докторъ снова вошелъ въ комнату, и положивъ руку на плечо молодаго человѣка, сказалъ ему: Лидія Николаевна хочетъ васъ видѣть. Эти слова тотчасъ же вывели изъ раздумья Луговскаго, онъ поднялъ голову и вопросительно взглянулъ на доктора. Тотъ холодно и спокойно перенесъ этотъ тревожный, полный тоски и страха взглядъ, и угадавъ его значеніе, отвѣчалъ:
-- Теперь ужь можно, все равно!
-- Какъ все равно? вздрогнувъ прошепталъ Луговскій.
-- Она не переживетъ, идите проститься съ нею.