В последние дни я получил достоверные известия о большевиках. Их вожаки почти исключительно евреи, руководящиеся совершенно фантастическими идеями; и я не завидую стране, которой они управляют. Но нас, конечно, интересует, в первую голову, их желание мира; оно, по-видимому, действительно существует: они не могут продолжать войны.
В кабинете представлены три течения; первое из них не хочет серьезно считаться с Лениным и считает его недолговечным, второе -- хотя и не разделяет этого мнения, но противится ведению переговоров с такого рода революционерами, и, наконец, третье, защищаемое, на сколько мне известно, мною одним, желает вести переговоры, несмотря на возможную недолговечность Ленина и несомненную революцию. Чем кратче будет пребывание Ленина у власти, тем поспешнее надо вести переговоры, ибо никакое последующее русское правительство не возобновит войны -- создать же себе в качестве партнера русского Меттерниха я не могу, если его в действительности нет.
Германцы не особенно охотно идут на переговоры с Лениным, по-видимому руководясь вышеуказанными причинами; при этом они, как это часто с ними бывает, непоследовательны. Германские военные -- которые, как известно, ведут всю германскую политику, сделали, как кажется, все, чтобы свалить Керенского и поставить на его место "что-либо другое". Это "другое" сменило Керенского и хочет теперь заключить мир, надо, следовательно, приступить к делу, как ни велики сомнения, внушаемые таким партнером.
Узнать что-либо точное о большевиках нельзя, или, лучше сказать, узнать можно очень многое, но противоречивое. Они начинают с того, что уничтожают все, напоминающее о труде, благосостоянии и культуре и истребляют буржуазию. Они, по-видимому, совсем уже забыли о "свободе и равенстве", и их программа заключается в зверском подавлении всего того, что не является пролетариатом. Русская буржуазия почти так же труслива и глупа, как и наша, и позволяет себя резать, как баранов.
Конечно, этот русский большевизм представляет европейскую опасность, и если бы мы имели силы не только добиться для нас сносного мира, но и установить упорядоченные отношения в чужих государствах, то было бы правильно совсем не вступать в переговоры с этими людьми, пойти походом на Петербург и восстановить порядок; но этих сил у нас нет, и мы нуждаемся в самом скором мире для нашего спасения; мы не можем получить этого мира, если германцы не возьмут Парижа, они же могут взять Париж только в том случае, если мы освободимся от Восточного фронта. Так замыкается круг. Это все вещи, которые утверждают сами германские военные, и поэтому с их стороны крайне нелогично, если они, по-видимому, теперь начинают говорить другое из-за личности Ленина.
Я не мог окончить этого письма позавчера, постараюсь это сделать сегодня.
Вчера была опять сделана попытка, ты, конечно, угадываешь кем, выяснить мне преимущество сепаратного мира. Я говорил об этом императору и сказал ему, что это напомнило бы мне поведение человека, стреляющего из-за страха смерти. Я не могу в этом принять участие, но всегда готов под тем или иным предлогом уйти, а он, конечно, найдет людей, готовых предпринять такую попытку. Лондонская конференция постановила разделить монархию, и в этом постановлении заключенный нами сепаратный мир, конечно, ничего не изменит. Румыны, сербы, итальянцы должны получить громадные части нашей территории, у нас отнимают Триест, а остаток делится на ряд государств: на Чешское, Польское, Венгерское и Немецкое. Связь этих новых государств будет чрезвычайно слаба, и, другими словами, сепаратный мир приведет к тому, что Австро-Венгрию раньше изуродуют, а потом раздробят. Но прежде чем мы придем к этому результату, мы должны будем еще продолжать войну, и прежде всего против Германии, которая, конечно, сейчас же заключит мир с Россией и оккупирует Австро-Венгрию. Германские генералы не будут так глупы, чтобы ждать, пока Антанта нападет на Германию через Австрию, но постараются Австрию обратить в поле войны. Таким образом, мы этим не закончим войны, но лишь переменим противника и предоставим отдельные, до сих пор пощаженные области, как Тироль и Богемию, ужасам войны, чтобы в конце концов добиться собственного расчленения.
С другой стороны, мы, быть может, через несколько месяцев сможем вместе с Германией получить общий мир -- сносный, мир соглашения -- если удастся германская оффензива. Император, по большей части, молчит, а среди его приближенных одни тянут направо, другие налево; при таком положении мы ничего не выигрываем у Антанты и непрерывно теряем доверие в Берлине. Если хотят перекинуться на сторону врагов, то пусть уж это сделают; но постоянно делать вид предателей, не решаясь на предательство, такую политику я не могу признать умной.
Я думаю, что мы добьемся сносного, соглашательского мира; мы должны будем кое-что уступить Италии и, конечно, ничего за это не получим, мы должны будем даже изменить всю структуру империи, на манер Fêdêration Danubiênne, как этого хотят во Франции, но мне не вполне ясно, как можно будет провести это изменение против воли венгерцев и немцев. Но я надеюсь, что мы переживем войну и нашим врагам придется пересмотреть постановление их Лондонской конференции. Пусть только старый Гинденбург войдет в Париж, и тогда Антанта скажет спасительное слово, что она готова приступить к переговорам. Тогда я твердо решил пойти на крайние меры, открыто обратиться к народам центральных государств и спросить их, хотят ли они ради завоевания продолжать войну или заключить мир.
Как можно скорее покончить дело с Россией, затем сломать волю Антанты нас уничтожить и заключить мир, хотя бы с потерями -- вот мой план и та надежда, которой я живу. Конечно, после взятия Парижа все "руководящие круги", кроме императора Карла, потребуют "хорошего" мира, а такого мира мы ни в коем случае не получим, и я возьму на себя одиум за то, "что испортил мирный договор".