В 6 часов я поехал к генералу Гофману с ответным визитом и услышал от него интересные подробности о психологии русских делегатов, а также и детали, как ему удалось так счастливо заключить перемирие. У меня было впечатление, что Гофман соединяет с большим знанием дела и энергией большую умелость и спокойствие, но также и большую прусскую грубость, что дало ему возможность добиться от русских, несмотря на оказанное вначале противодействие, чрезвычайно выгодных условий перемирия. Несколько времени спустя пришел, как это было и условлено, принц Леопольд Баварский, и я с ним имел непродолжительную и незначительную беседу.
Затем мы все вместе отправились на обед, в котором принимает участие весь штаб Восточного фронта, состоящий приблизительно из 100 человек. Картина этого обеда, по всей вероятности, одна из любопытнейших, какую только можно видеть. Роль хозяина играл принц Баварский, рядом с принцем сидел председатель русской делегации, еврей, недавно выпущенный из Сибири, по имени Иоффе, за ним генералы и другие делегаты. Кроме упомянутого Иоффе, самая выдающаяся личность делегации -- это зять русского министра иностранных дел Троцкого, по имени Каменев, который, также благодаря революции, был выпущен из тюрьмы и теперь играет выдающуюся роль. Третьим делегатом является madame Би-ценко, это женщина с очень богатым прошлым; ее муж мелкий чиновник, она сама очень рано примкнула к революционному движению. 12 лет тому назад она убила генерала Сахарова, который был губернатором в каком-то русском городе и за проявленную им энергию был приговорен социалистами к смерти. Она пошла с прошением к генералу, держа спрятанным под передником револьвер. Когда генерал стал читать прошение, она выпустила в него четыре пули и убила его на месте. Она была сослана в Сибирь, где провела 12 лет, отчасти в одиночном заключении, а потом под более мягким арестом, и ей тоже революция подарила свободу. Эта замечательная женщина, которая в Сибири так изучила французский и немецкий языки, что она может читать, не умея, однако, говорить, так как она не знает, как слова произносятся, типичная представительница русского интеллигентного пролетариата. Она поразительно тиха и замкнута, у нее удивительно очерченная решительная линия рта и иногда страстно вспыхивающие глаза. Все, что кругом нее происходит, кажется ей совершенно безразличным; только если речь заходит о великих принципах интернациональной революции, она неожиданно пробуждается, у нее изменяется все выражение лица, и она начинает напоминать хищное животное, неожиданно увидевшее добычу и приготавливающееся броситься на нее.
После обеда я имел свой первый продолжительный разговор с господином Иоффе. Вся его теория основывается на том, что надо ввести во всем мире самоопределение народов на возможно более широкой основе и затем побудить эти освобожденные народы взаимно полюбить друг друга. Что это прежде всего приведет к гражданской войне во всем мире, этого господин Иоффе не отрицает, но полагает, что такая война, которая осуществит идеалы человечества,-- война справедливая и оправдывающаяся своей целью. Я ограничился тем, что указал господину Иоффе, что надо было бы раньше на России доказать, что большевизм начинает новую счастливую эпоху, и лишь затем завоевывать мир своими идеями. Прежде чем, однако, доказательство на этом примере не будет сделано, Ленину будет довольно трудно принудить мир разделить его воззрения.
Мы готовы заключить всеобщий мир без аннексий и контрибуций и ничего не имеем против того, чтобы вслед за тем русские порядки развивались так, как это кажется правильным русскому правительству. Мы также готовы научиться чему-либо у России, и если ее революция будет сопровождаться успехом, то она принудит Европу примкнуть к ее образу мыслей, хотим ли мы этого или нет. Но пока уместен самый большой скептицизм, и я указал ему, что мы не собираемся подражать русским порядкам и категорически запрещаем всякое вмешательство в наши внутренние дела. Если же он и дальше будет исходить из своей утопической точки зрения возможности пересадить свои идеи к нам, то было бы лучше, если бы он немедленно, с первым же поездом уехал обратно, ибо в таком случае нет никакой возможности заключить мир. Господин Иоффе смотрел на меня удивленно своими мягкими глазами. Он помолчал немного и затем сказал навсегда оставшимся у меня в памяти дружественным, я бы сказал, почти просящим тоном: я все же надеюсь, что нам удастся и у вас устроить революцию.
В возможность последней я также верю и без благосклонного участия Иоффе -- это устроят сами народы, если Актанта будет по-прежнему стоять на своей точке зрения и не захочет пойти на уступки.
Удивительные люди эти большевики. Они говорят о свободе и примирении народов, о мире и согласии, и вместе с тем они являются жесточайшими тиранами, которых только знала история,-- они просто искореняют буржуазию, и их аргументами являются пулеметы и виселицы. Сегодняшний разговор с Иоффе доказал мне, что эти люди бесчестны и в лживости своей превосходят все, в чем обвиняют цеховых дипломатов, ибо так подавлять буржуазию и одновременно с этим говорить об осчастливливающей мир свободе -- это ложь.
21 декабря 1917 года
Днем я поехал со своими сотрудниками на завтрак к принцу Баварскому. Он занимает маленький замок, находящийся на расстоянии получасовой езды на автомобиле от Бреста. По-видимому, он очень интересуется военными делами и много работает.
Первую ночь я провел в своем поезде, и во время утреннего завтрака наши служители перетащили вещи в предоставленное нам помещение. Нам отведен небольшой дом, в котором помещаются теперь все члены австро-венгерской делегации. Дом стоит рядом с офицерским собранием, и в нем можно найти весь тот комфорт, которого здесь можно требовать. Весь день я провел за работой со своими сотрудниками, а вечером прибыли делегации трех союзников. В этот же вечер у меня была первая беседа с Кюльманом с глазу на глаз, и я тотчас же твердо установил, что не может быть никакого сомнения, что русские сделают предложение заключить всеобщий мир и что мы должны принять это предложение. Кюльман, хотя и несколько колеблется, но разделяет мою точку зрения; конечно, формула предложения должна гласить: "Никто не имеет права делать аннексии или требовать контрибуций" -- если Антанта пойдет на это предложение, то наступит конец этим ужасным страданиям. К сожалению, это маловероятно.
22 декабря 1917 года