Один из русских рассказывал мне о царской семье и о той обстановке, в которой она жила. Он с большим уважением отзывался о Николае Николаевиче, как о сильном человеке, полном энергии и отваги, которого надо уважать, даже будучи его врагом. В противоположность ему, царь будто бы труслив, лжив и достоин презрения. Буржуазия доказала свою неспособность тем, что она терпела такого императора. Вообще, по его мнению, все монархи в большей или меньшей степени дегенераты, и он не понимает, как можно признавать такую форму правления, при которой существует опасность, что глава государства может быть дегенератом. Я возражал ему, что у монархии прежде всего то преимущество, что по крайней мере одно место в государстве не является объектом личного карьеризма; что же касается дегенерации, то это часто дело точки зрения; есть также дегенеративные некоронованные главы государств. По мнению моего собеседника, этой опасности нет, если он выбирается народом. Я отвечал, что г-н Ленин, например, не был избран, и мне кажется сомнительным, был ли бы он избран, если бы выборы прошли свободно, без давления. Быть может, и в России можно найти людей, которые, со своей стороны, обвиняют его в дегенеративности.

27 декабря 1917 года

Русские в отчаянии; часть их хочет уезжать. Они думали, что германцы просто откажутся от оккупированных областей и отдадут их большевикам. Длительные совещания между русскими, Кюльманом и мною. Время от времени в них принимает участие и Гофман. Я формулировал следующие положения:

I. Пока не заключен всеобщий мир, мы не можем отдать оккупированные области; они являются областями, снабжающими наши армии (фабрики, дороги, возделываемые поля и т. д.).

II. После заключения всеобщего мира в Польше, Курляндии и Литве должно произойти народное голосование, которое решит судьбу этих народов. Форма этого голосования подлежит еще обсуждению, дабы русские получили уверенность, что голосование пройдет без принуждения. Это, по-видимому, не удовлетворяет ни тех, ни других. Положение очень ухудшилось.

После полудня. Положение все ухудшается. Бешеные телеграммы от Гинденбурга об "отказе" от всего. Лудендорф телефонирует каждый час; новые припадки бешенства. Гофман очень раздражен. Кюльман "холоден" {Не поддающаяся переводу игра слов. Kühlmann обозначает "холодного человека". Прим. пер. }, как всегда.

Русские заявляют, что неопределенность немецких заявлений относительно свободы голосования неприемлема. Я заявил Кюль- и Гоф-манам, что я буду идти вместе с ними до конца, но если их усилия не приведут ни к чему, то я вступлю с русскими в сепаратные переговоры, так как ни Берлин, ни Петербург не хотят свободного голосования; Австро-Венгрия же желает получить наконец мир. Кюльман понимает мою точку зрения и говорит, что он скорее сам уйдет, чем допустит разрыв переговоров. Он просил меня письменно изложить мою точку зрения. Это "усилит" его положение. Просьба исполнена. Он протелеграфировал об этом императору.

Вечер. Кюльман думает, что завтра будет разрыв или дело наладится.

28 декабря

Настроение вялое. Новые гневные выпады из Крейцнаха {Крейцнах -- Германская ставка. Прим. пер. }. В противоположность им в полдень телеграмма Бушэ: Гертлинг имел доклад у императора Вильгельма и этот последний вполне удовлетворен. Кюльман сказал мне: "Император единственно разумный человек во всей Германии".