* * *

Г-н Ильин, вероятно, и не подозревает, до какой степени во всем этом он просто "твердит зады" революции. Он говорит со всем пылом новатора, он как будто искренно воображает, что пролагает новые пути. А многое множество "малых сих", которые в эмиграции составляют русский Кобленц4, которые пошли в Белое движение по аффекту, по стадности, а иногда -- просто по мобилизации и теперь задним числом должны подвести под свое прошлое всесторонний идеологический фундамент, чтобы не пасть духом, не загнить, не "сменить" благоразумно "вехи", не побрести в большевистскую Каноссу5, то бишь в чеку при полпредстве? Они ведь, наверно, найдут в книге Ильина целое религиозно-философское откровение. Ведь для них-то его книга и написана. Он и сам это понимает, говоря на первой страничке предисловия: "Мыслью и любовью обращаюсь к вам, белые воины, носители православного меча, добровольцы русского государственного тягла, к вам, в которых живет православная рыцарская традиция, -- вам посвящаю эти страницы и вашим Вождям". Он и сам считает себя втайне, по-видимому, философским Колумбом: он думает, что разрешает "глубокий религиозно-метафизический вопрос" и тем исполняет "религиозное, научное и патриотическое призвание" особой, национальной "русской философии". Он вещает не просто от себя, а от имени "философии", он решает проблему "философически"...

Авторская особенность его при этом состоит в особого рода "элоквенции"6 проповеднического жанра и стиля. Ему свойственно не только словесное изобилие, но словесное изобилие приподнятое, риторически-ходульное, с той специфической монотонной приподнятостью, какая свойственна именно проповедникам. Он чаще "вещает", чем просто говорит; это Аркадий Кирсанов, заразившийся, согласно духу времени (и места), рясофорностью7; Аркадий Кирсанов, которому земной и скептический Базаров8, не вытерпев, говаривал: "Друг мой Аркадий, пожалуйста, не говори красиво!". Г-н Ильин тоже говорит красиво, слишком красиво, забывая, что красивость часто прикрывает отсутствие истинной внутренней красоты. В его речах то "мертвая душа пронзается лучом божественного откровения", то он "вызывает в себе потрясающую, таинственную встречу личной страстной глубины с Божьим лучом", то "таинственный огонь прожигает известную неисправимость его души до самого дна" и он "как бы присутствует в самом себе при обращении своего личного сатаны"; то у него "настоящее одоление зла совершается через глубинное преображение духовной слепоты в духовную зрячесть, а замыкающейся, отрицающей вражды -- в благодатность приемлющей любви"; то у него "направленность духовного ока на совершенство святит силу внутреннего самоуправления и придает внешнему поступку человека значение духовного события", а "чем огненнее и прозорливее дух, тем легче и плодотворнее передается его огонь в душу другого, не горящего"; то он "получает и уносит в себе диавольские ожоги зла" и, "не отвернувшись, погружает свой взор в зрак сатаны", созерцая всю глубину "торжества кощунственной противодуховности и озлобленной противолюбовности" я и т. д., и т. д. Словом, от Аркадия Кирсанова мы чем дальше, тем больше подходим к тому самому "Удушьеву, Алексей Степановичу", который

Когда о честности высокой говорит, Каким-то демоном смущаем, -- Глаза в огне, -- лицо горит -- Он плачет -- и мы все рыдаем!

С тою только разницей, что у "нас" -- вернее, у вас, читатели и почитатели творений г. Ильина, слезы текут из обыкновенного человеческого глаза, у него же, конечно, из "зрака".

Такова форма писаний г. Ильина. Что же касается до их содержания, то "философичность" этого содержания я разрешу себе, впредь до доказательства им противного, взять под сомнение. Может быть, я и ошибаюсь, но, по крайней мере, эта книжка г. Ильина доказывает мне, что он просто никакой философ. Ибо... но лучше всяких моих доводов могут служить просто образцы наиболее "основополагающих" и "глубинных" его религиозно-метафизических умозрений.

"Добро есть одухотворенная или, иначе, религиозно-опредмеченная (от слова "предмет") любовь; зло -- противодуховная вражда. Добро есть любящая сила духа; зло -- слепая сила ненависти. Добро по самой природе своей религиозно, ибо оно состоит в зрячей и целостной преданности Божественному. Зло по самому естеству своему противорелигиозно, ибо оно состоит в слепой, разлагающей отвращенности от Божественного... Такова сущность добра и зла; и может быть, христианскому сознанию достаточно вспомнить о наибольшей Евангельской заповеди (полнота любви к совершенному Отцу), для того чтобы в нем угасли последние сомнения".

Это, конечно, никакая философия. Это просто догматика. Здесь нечего критически обдумывать: здесь надо просто заучивать, затверживать. А "угасить последнее сомнение" о том, это ли нужно заучить или что-нибудь другое, тоже очень просто: справиться в маленькой книжечке, страница такая-то, стих такой-то. И "сущность добра и зла" постигнуты до конца, исчерпывающе и непоколебимо.

Или вот еще:

"То, что следует любить в ближнем, как самого себя, есть не просто животный, земной состав человеческий, со всем его животным самочувствием, со всеми его земными потребностями и удовольствиями, со всем его претендующим самодовольством; но это есть Луч Божий в чужой душе, частица Божественного огня, духовная личность, сын Божий. Подлинное братство людей открывается только через Бога; люди суть братья лишь постольку, поскольку они дети Божий..."