Ильин недаром пережил 1917 г.; тогда поддерживали Временное правительство "постольку, поскольку"; он универсализировал эту формулу и всякого ближнего своего, всякого живого конкретного человека согласен считать братом своим лишь "постольку, поскольку". А именно, поскольку сквозь "земной состав" -- презренный и любви недостойный -- просвечивает потусторонне начало "Луча Божия"; никак не менее и не более. И если перед вами несчастный, грязный, загнанный, спустившийся ниже всякого образа и подобия человеческого мужичонко, который и вспышку-то "Луча Божьего" ощущает в себе, осмеливаясь -- да и то в пьяненьком виде -- "плакать и кричать":

Хоть бы раз Иван Мосеич

Кто меня назвал! --

то я, право, не знаю, как удостоит здесь дозировать свое "поскольку -- постольку" г. Ильин. Я не знаю, не будет ли надежнее, по крайней мере с точки зрения этого замухрышки Ваньки, во сне лишь видящего себя в образе Ивана Мосеича, -- чтобы его любили менее "божественно", но более человечно; не те, кто сознает себя сосудом "Луча Божия", и не потому, что благоволят сквозь свой моральный микроскоп и в нем рассмотреть какой-то не то отблеск этого луча, не то когда-то зажженную им и не совсем потухшую искру под пеплом, и не в меру величины этой полупотухшей "искры", -- а те, кто просто помнит, что они сами -- люди, и что ничто человеческое им не чуждо, и что они сами, при менее счастливом обороте жизненных судеб, могли бы спуститься до таких же низин человеческой загнанности и потерянности. Это будет, может быть, менее великолепная, менее духовно-аристократическая, менее "религиозно-опредмеченная" любовь; но не будет ли это зато менее мертвенная, менее казенно взвешенная и смиренная, более живая -- и более приемлемая любовь? Ибо ведь даже и предложением своей любви и сочувствия, если оно чересчур отзывается схождением с высот, бессознательно обидным снисхождением, можно человеку нанести моральную пощечину...

Одним словом, позволительно усомниться во внутренней ценности дидактических упражнений г. Ильина на тему о том, как и что "следует любить в ближнем". Позволительно вообще усомниться, чтобы правильно и целесообразно было зажать в тиски расписанья, сколько кому чего следует, -- непосредственное чувство, заставляющее видеть в человеке человека. Кому что "следует" есть формула справедливости, а это гораздо более сложное понятие, гораздо более опосредствованная идея, чем простая, элементарная, неразложимая способность сочувственно вибрировать своим сознанием -- сознанию ближнего, "ставить себя на его место" и условно жить его жизнью, его радостями и печалями.

Так говорит наша земная мораль, мораль простой человечности. Но что можем мы с нею против "религиозно опредмеченной" морали г. Ильина? В лучшем случае, он высокомерно пожмет плечами, ибо хотя г. Ильин афиширует порою свое религиозное смирение и даже самоунижение, но ведь это унижение паче гордости и будет нас третировать с высоты своего величия хотя бы так, как он третирует даже такого великана морализирующей мысли, как Лев Толстой:

"Идея о том, что религиозным измерением проникается, освящается и углубляется вся духовная культура и что постольку житейски-обывательский рассудок с его "трезвостью" и прозаичностью теряет свою компетентность, остается ему чуждою; ибо он не видит того, что всякое духовное состояние человека (а не только моральное) ставит его перед лицо Божие, дает ему живой, самоценный опыт тайны и скрытого в тайне откровения".

Что делать: не видим. Может быть, потому, что нам дан простой "глаз", а не выспренний "зрак". Наша компетентность в деле тайн и откровений г. Ильиным отведена заранее. Приемлем и нимало вопреки глаголем. Но посмотрим, какова его компетентность в наших, земных, делах и каково его "видение" в вопросах нашей, "земной, слишком земной", нравственности?

* * *

Мы видели, как и почему прияла "заповедь борьбы" революция. Ставя своей целью "очеловечение человечества", революционное миросозерцание ни на минуту не забывало, что "зверь в человеке" жив и силен до сих пор, что зоологическая борьба за существование в человечестве не прекратилась, а лишь частично смягчилась и видоизменилась, приняв групповые формы: что в лице хотя бы зоологического национализма ставя über Ailes9 свою Родину, она претендует на "возведение ее в ранг высшей святыни для человека". В нашем миросозерцании человек -- не падший ангел, сохранивший в душе смутное воспоминание о своей первородной абсолютной чистоте и безгреховности и силящийся к ней вернуться, но постепенно вставшее с четырех конечностей на две и высоко поднявшее свою голову животное, "очеловечение" которого есть слитный органический процесс, в котором от совершенно "зверского" прошлого отделываться приходится "полузверскими" способами. Наш релятивизм в морали понятен, ибо он -- обратная сторона нашего эволюционизма. Наш идеал человечности, идеал гуманности -- это тот провидимый нами сквозь туман грядущего пункт дальнейшей нашей восходящей эволюции, та твердая точка, на которую мы как бы духовно забрасываем якорь, чтобы при его помощи туда "подтянуться". В том идеальном будущем мы провидим расцвет новой, более высокой, гуманной и чистой морали; и поскольку мы в лице организации единомышленников, "взыскующих града", успеваем создавать как бы живой эмбрион грядущего, мы внутри его пытаемся создавать как бы предвкушение морали грядущего; однако те правила, которыми мы руководимся, работая над расчищенном пути грядущему, увы, далеко не идентичны с правилами, по которым будет жить само это грядущее. По отношению к последнему они составляют некий "моральный минимум"...